Drum prüfe wer sich ewig bindet,

Ob sich das Herz zum Herzen findet¹.

Марья Яковлевна, само собою, не решилась отказать в просьбе внушавшему ей решпект, смешанный с некоторого рода страхом, зятю, хотя и почитала далеко несогласным с конвенансами «отпускать с ним дочь одну до свадьбы», – не решилась предложить ему ехать сама с ними. Но ввиду все тех же конвенансов, она потребовала, чтобы с ними поехала Лизавета Ивановна: она, мол, «как знает, куда ехать, пусть вас туда и привезет».

Троекуров ни словом не возразил против этого, но в день и час, назначенные для поездки, во двор Лукояновского дома въехали двое саней: одни – просторные, парой, другие – обыкновенная одиночка.

– Так вы не все вместе едете? – воскликнула глядевшая в окно и тотчас же сообразившая «хитрость» хозяйка.

– Троим ведь не усесться в одних санях, – объяснил преспокойно Троекуров.

– Ловок, батюшка, ловок! – засмеялась только она, махнув рукою.

«Вот и увез!» – говорил весело жених, спускаясь по лестнице об руку с едва чувствовавшею у себя землю под ногами невестой.

Он усадил ее в парные сани, сел рядом с нею. Маленькая особа тронулась за ними на одиночке…

Они поехали бульварами. Стояла уже половина марта, но вьюгою за два дня пред тем нанесено было опять снегу на оттаявшие было улицы; и морозец прихватил и угладил их снова набело. «Вторая первопутка пошла», – говорили, радостно посмеиваясь, извозчики… Добрые лошади помчали с места…

Холодно чуть-чуть, ровно настолько, чтобы живее заиграла молодая кровь под кожею и заалело нежное лицо, a солнце уже пламенеет на безоблачном небе, и в воздухе несутся ласкающие струи, предвестники близкого тепла…

– Благодать-то Господня на человеков от века нерушимая! – шепчет, выезжая на улицу, маленькая Лизавета Ивановна первые попавшиеся ей на язык слова «от Писания», под влиянием объемлющего и ее радостного возбуждения.

Сашенька не в состоянии говорить: в ней, по выражению поэта, говорили «разве только сердце да рука».

Она только чувствовала, как сквозь опущенную вуаль приятно ожигал ее рассекаемый быстрою ездой морозный воздух, как в большую ее муфту пробирается эта рука любимого человека и мягко и нежно сжимает ее пальцы, – чувствовала, что солнце светит над ними, что она мчится с ним куда-то в блаженную даль и что всему этому ее счастию не предвидится конца…

Ее пробудил голос Троекурова:

– Погоди, – говорил он, притрогиваясь к плечу их возницы, – одиночка отстала…

Они приостановились на минуту на углу Тверских ворот.

– Здравствуйте, куда это вы? – крикнул кто-то проезжавший мимо. Это был Ашанин. Он выскочил из своих саней и подбежал к ним:

– Александра Павловна! С женихом вдвоем? Браво, вот это я люблю!

– Втроем! – поправил, слегка нахмурившись, Троекуров. – Вот за нами porte-respect³ едет! – кивнул он на нагонявшую их Лизавету Ивановну.

Сашенька рассмеялась как ребенок: так забавным показалось ей, что ее маленькая, робкая приятельница могла служить кому-либо «porterespect».

A та, подъехав, так и завздыхала:

– Мать Пресвятая Богородица, отродясь еще никогда такого страха не чувстовала! Того гляди, думаю, вывернет, да о тумбу… Все молитвы, какие знала, перечла, страсть просто!..

Извозчик ее только посмеивался и мотал головой.

– Разве не прелесть так лететь! – крикнула ей, оборачиваясь, Александра Павловна.

– Да куда это вы «летите»? – спросил опять Ашанин, любуясь ее прелестным в своем оживлении лицом.

– Старую мебель в деревню покупать, – прошептала она с шутливою таинственностью.

– У Сухаревой Башни?

Троекуров лукаво покосился на него:

– В доме умершего отца известной вам особы, спутницы нашей из Петербурга, Ольги Елпидифоровны Ранцовой… Не хотите ли с нами?

– Да разве она в Москве? – воскликнул Дон-Жуан.

– В таком случае мне не нужно было бы приглашать вас; сами вы, полагаю, давно бы там были, – возразил смеясь кавказец, – нет, она уехала…

– С мужем?

– Должно быть… Нет, он вернулся в деревню, говорили мне, – вспомнил Троекуров.

– Поедемте с нами, Владимир Петрович, – прибавила Сашенька, – садитесь с Лизаветой Ивановной, ей не так страшно будет!..

Ашанин, ехавший по очень важному для него делу – переписать вексель у одного ростовщика, едва склонившегося на это после трех дней всяких увещеваний его и просьб, но ни разу еще в жизни не умевший отказаться от встречавшегося ему на пути соблазна или даже просто рассеяния, – послушно наклонил голову, отпустил своего извозчика и вскочил в сани к маленькой особе.

– Ведь я вас обниму, Лизавета Ивановна, для большей безопасности, – объявил он ей тут же.

– А что же, обнимайте, голубчик, – невинно ответила она, – и точно безопаснее…

– И прижму к себе.

– Значит, вывалиться чтоб помягче было, – засмеялась она на это.

Выехав на Садовую, сани помчались опять… Рука Троекурова очутилась опять в муфте блаженствовавшей Сашеньки. Ашанин, как сказал, обнял свою спутницу и прижал к себе – даже гораздо ближе и крепче, чем этого требовала безопасность.

Дом покойного Акулина отыскали не сейчас, так как будочник на ближайшем к нему углу оказался пьяным и отправил спрашивающих в какой-то переулок, где они въехали торжественным поездом во двор дома какого-то «кофешенка 7-го класса»⁴ Микулина, полный некиих неистовых собак, которые с истерическим ревом и накинулись на их лошадей и едва отпустили их целыми выехать обратно за ворота… Сашеньке все эти приключения доставляли большое удовольствие, а Лизавета Ивановна только крестилась, прижмуривая глаза.

– Ах, да вот она сама! – воскликнула она неожиданно, завидев спешно пробиравшуюся через улицу мимо первых саней женщину в темной шубке и с черным шерстяным платком на голове. – Анфиса Дмитриевна!

Та, обернувшись на зов, остановилась, узнала (она предварена была Лизаветой Ивановной) и, обращаясь к Александре Павловне и ее жениху:

– За угол сейчас, налево, вторые ворота будут, пожалуйте! – промолвила она приветливо и побежала вперед, спотыкаясь на скользком и избитом тротуаре.

Ашанин, как только увидел это белое, чистое лицо, эти синие глаза с поволокой, так и откинул немедленно руку от стана своей спутницы и восчувствовал к ней даже мгновенное отвращение…

Знакомый нам Федька, в том же куцом, страшно истрепанном фрачке (он непробудно спал теперь в нем по целым суткам), взъерошенный и неумытый, выбежал встречать посетителей на крыльцо и с обычным своим «пожалуйте-с, пожалуйте-с!» повел их по лестнице. Анфиса, пробежавшая черным ходом, встретила их в передней. Она была вся в черном, в плате немецкого покроя и в чепце.

– Ну вот я вам, голубушка моя, и привезла наших нареченных, – заговорила Лизавета Ивановна, целуясь с нею щека в щеку, – как вы мне сказали, что можно посмотреть и продается…

– Это точно, – протяжным и невеселым голосом (Сашеньку почему-то сразу тронул этот голос) промолвила та, – в продажу назначено… от наследниц…

– Все? – живо обернулся на нее Троекуров, входя в ближайшую комнату и первым делом натыкаясь взглядом на превосходный бают голландской манеры XVII века.

– Какие вещи они желают себе оставить, так билетики на них приклеены, – объяснила Анфиса, – a прочее все продавать приказали…

– Ольга Елпидифоровна?

– Так точно… Изволите знать их? – добавила она через миг, слабо усмехаясь.

– Знаю… Давно она уехала?

– Как батюшка их скончались, на четвертый день и уехали… Третья неделя теперича пошла.

Троекуров изумленно и жадно оглядывал картины на стенах:

– C’est un vrai Watteau⁵! – невольно вскрикнул он, указывая на одну из них Сашеньке.

– Да? – вскрикнула машинально и она, в униссон вырвавшемуся у него выражению художественного наслаждения, хотя молодой москвичке ровно ничего не сказало это славное имя.

– A билетиков немного, – сказал он, оглядываясь.

– Мало-с, – молвила Анфиса, – они сказывали, что у них у самих в Петербурге небели и прочего такого некуда девать, так оставили себе из этого почитай самую безделицу; из мелких вещей, так тех много при себе отправили и увезли даже с собою.

– A вы тут при доме остались? – спросила ее Александра Павловна, пока жених ее, влекомый любопытством, проходил в другую комнату.

– Нет-с, a как я служила при покойном, и оставленный ими, Ольгой Елпидифоровной то есть, человек очень заболемши и в больницу лег, так и просил меня присмотреть пока… потому тут только малый этот остался, ненадежно…

– Alexandrine, подите сюда! – позвал невесту Троекуров показать ей подобранную в гостиной мебель чистейшего empire⁶, красное дерево с бронзовыми рельефными украшениями…

Ашанин, все время молчавший до сих пор, пожирая издали огненными глазами стройную и роскошную наружность Анфисы, подбежал теперь к ней своими короткими и быстрыми шажками.

– Со вкусом был человек Елпидифор Павлыч покойный, – проговорил он вполголоса. – Я его знал.

– Знали-с? – протянула она, печально вскидывая на него свои прекрасные глаза. – Да-с, любитель были, – добавила она со вздохом.

– Еще бы! Недаром отыскал такую красавицу, – прошептал Дон-Жуан уже совсем ей на ухо.

Она мигом отшатнулась от него, не то испуганно, не то надменно обмерила его взглядом и молча прошла в гостиную.

Ашанин несколько смущенно закусил губу.

– Не обиждайте, голубчик, не обиждайте! – тихо загововорила вдруг подле него следившая за ними маленькая Лизавета Ивановна тревожным, чуть не плачущим голосом. – Никого у нее на свете нет у бедной… Вы бы лучше, андел мой, помочь ей сделали, на место ее определить… Она в монастырь желание имеет, только я не советую. Сама была, знаю, в келии-то, может, соблазну еще более чем на миру…

– Сделайте милость, – засмеялся неисправимый шалун, – предложите ей ко мне поступить, я с удовольствием ей место предоставлю.

Лизавета Ивановна с болезненно передернувшимся лицом закачала головой.

– Ах, нехорошо, голубчик, нехорошо! Сами божественное любите, a что на уме держите? Душа спасения просит, a вы на пагубу… Если в шутку, так все не хорошо, андел мой, грех!..

Ему стало совестно.

– Ну, полно голосить, святая душа, полно! – само собою, я пошутил… A вы мне скажите вот, откуда вы ее знаете, красавицу эту?

– Откуда, голубчик, – повторила она, – известно, в церкви встречались. В Андроньевском монастыре заупокойную обедню в девятый день по этом самом помершем хозяине дома здешнего служили. A я тут случаем зашла. И плачет она, заливается, ажно больно мне стало. По ком плачете, милая? – подошла, спрашиваю. – Отец или муж вам был? – Ну и пошли мы с нею опосля того на могилку к нему, помолились и из монастыря ушли вместе. Она мне всю историю про мебель и прочее тут рассказала.

– Ну, послушайте, – скептически молвил на это красавец, – благодетеля-то ее я знал и наверное скажу вам, что была она у него уж, конечно, не за дочь.

– Так что же, андел мой? – невозмутимо молвила на это маленькая особа. – Тем паче, значит, за него молиться, a ей себя смирять всячески должно!..

«Блажени чистш сердцем, яко тш Бога узрят», – пронеслось в голове Ашанина. Он провел рукой по лицу и медленно двинулся на голоса Сашеньки и Троекурова, отыскавшего среди картин в бывшей спальной Елпидифора Павловича портрет madame de Sévigné, писанный несомненно Миньяром⁷, – утверждал он.

Он был страстный любитель и, в известной мере, знаток искусства, воспитанный на нем, так сказать, с детства в доме отца, всю жизнь свою собиравшего картины и мраморы, которые затем спущены были Борисом Васильевичем в пору его Sturm und Drang-Periode⁸. Он с глубоким, наслаждением любовался теперь художественным подбором предметов, которые представлялись ему здесь и которые так мало чаял он найти в обиталище «какого-то частного пристава».

Он взял вошедшего Ашанина под руку и отвел его несколько в сторону, стесняясь присутствием Анфисы:

– Как все это приобретено, понятно, – сказал он, – но выбор самый замечателен и показывает в человеке редкое чутье прекрасного… Знали вы его?

– Знал, и очень одно время. Играл с ним в Гамлете. Лучшего Полония я и не видел… A был он отставной, промотавшийся кавалерист, исправником потом служил, переведен приставом в Городскую часть нашим почтенным графом. Вот и вся его биография. Хапал он, известно, по преданию, где и как мог, – a художник был в душе, стихи бывало говорит, плачет, искренно плачет… Вот вы и подите разберите русского человека! – заключил, смеясь, Ашанин.

– Да, – проговорил задумавшись Троекуров, – мудреная штука этот русский человек. Без подготовки, без культуры, вечно наитием каким-то…

– И вечно прахом все и кончается, заметьте. Ни к чему и ни для кого, – промолвил красавец, – хоть бы теперь: отец все собирал, a дочь, не успел он глаза закрыть, не надо мне, мол, прочь возьми все!..

– Самая любимая картина у покойного – эта вот и была, – говорила тем временем Анфиса Сашеньке, указывая на портрет, обративший на себя внимание ее жениха. – Ольга Елпидифоровна за себя ее оставили.

– Да, – молвил досадливо, подходя к ним, Троекуров, – о madame de Sévigné она слышала (его уже разбирала художественная жадность)… A скажите мне, сударыня, есть тут опись вещам и цена им? И как желают продать, знаете вы – гуртом все или в розницу, с аукциона?

– Этого наверное я сказать вам не могу-с, – молвила Анфиса, – потому как у Ольги Елпидифоровны поверенный есть, так ему поручено. A что, конечно, им лучше, если бы кто гуртом взял, так как они оченно даже желают скорее и дом продать, и даже покупщик уже на него есть… A опись тут имеется, и цены все означены…

Она потянула к себе ящик одного из столов, вынула из него листы и подала ему. Он опустился на стул и принялся пробегать их.

– Вам, я думаю, жаль, что этот дом продается? – обратилась Александра Павловна к синеокой женщине, которая все более привлекала ее сдержанными приемами своими и «порядочностью».

– Видно, надо так, – с горечью молвила та, – чтобы гнездо разорить…

И тут же, как бы спохватившись, промолвила смиренно и вздохнув:

– А, впрочем, известно, воля ихняя!..

Сашенька помолчала и спросила потом:

– Что же вы думаете делать теперь?

– A сама не знаю, барышня, как Бог даст!

– Рукоделье знаете какое-нибудь?

– Шить, известно… Крою, – промолвила она.

– И платья можете, и белье?

– Покойному сорочки всегда сама кроила. Одобряли.

– Вот что, милая, – быстро проговорила Александра Павловна, – у нас теперь много кройки и шитья по случаю моего… приданого. Так приходите к нам работать, я очень рада буду… A насчет цены, как вы там положите с Лизаветой Ивановной… Хотите?

Анфиса подумала и поклонилась затем в пояс.

– Покорнейше вас благодарю, извольте-с… И то от тоски сердце сосет, сидя-то день-деньской руки покламши.

– Pour rien⁹! – прервал этот разговор невольный возглас Троекурова, дочитавшего опись до конца.

Невеста подошла к нему.

– Эта сумасшедшая женщина и ее советники, – продолжал он по-французски, – не имеют ни малейшего понятия о ценности всего, что тут есть. Покойный владелец обозначил своею рукою ту, видимо, цену, за какую сам он приобретал вещи, a приобретал он их очевидно задаром, случаем. Они же на все на это накинули 50 процентов, почитая это совершенно достаточным… Я ни одного гвоздя отсюда из рук не выпущу, – воскликнул он со мгновенным возбуждением, – но приобрести все это за такую цену просто воровство!

Он обернулся к Анфисе:

– Кто же поверенный тут у Ольги Елпидифоровны?

Она назвала.

– Можете ли вы дать ему знать, что вот такой-то (он вынул карточку свою из бумажника и протянул ей) желает купить все, что назначено ею в продажу, a потому просит его зайти к нему – я живу в гостинице Шеврие, – для переговоров?

– Могу-с. Сегодня же даже исполню.

– Благодарю вас! A Ольге Елпдифоровне я сам буду писать.

– Слушаю-с…

Компания поднялась затем и, пройдя еще раз через все комнаты дома, направилась в переднюю.

– Вы к нам обедать, Владимир Петрович? – сказала Сашенька.

Он наклонился в знак согласия – и тут же вскрикнул:

– Ах, Боже мой, a Зильберман?

– Кто это такой?

– Ростовщик, у которого я должен был быть в два часа…

– A теперь пятого четверть, – рассмеялся Троекуров.

Ашанин раздумчиво покачал головой – и махнул в заключение рукой:

– Ну так, значит, и сам Бог не велел!..

Они расселись по саням в прежнем порядке.

– Только я уж вас обнимать теперь не буду, Лизавета Ивановна, – объявил он своей спутнице, целовавшейся на прощанье с Анфисой, и кидая на эту пламенный и, мы должны сознаться в этом, весьма сурово встреченный ею взгляд.

– И не нужно, голубчик, – ответила ему маленькая особа, – сама придержусь за рукавчик ваш, как если на ухабе…

– Вы будете писать… сами? – едва выехали они на улицу, молвила тихо и как бы смущенно Сашенька жениху своему.

– Кому это?.. Ах, да, Ранцовой? Непременно! Я хочу поскорее кончить… Лучше fond d’ameublement представить себе нельзя, не говоря уже о предметах художественных…

Она молчала.

Он поглядел на нее несколько удивленно.

– Разве вам непременно нужно писать самому к ней? – повторила она наконец. – Ведь к вам придет ее поверенный?..

– Поверенный этот, может быть, мошенник… – начал было Троекуров, но оборвал на половине фразы, взглянул на нее еще раз и усмехнулся. – A вы имеете что-нибудь против, Сашенька? – протянул он, называя ее уменьшительным, которое никогда не употреблял при других.

Она опять задержала ответ, видимо озабоченная, как выразить его… И вдруг он неожиданно так и сорвался с ее губ:

– Борис, видите, я уверена, что вы были влюблены в нее!

– Из чего же это заключение? – засмеялся он.

– Я не знаю… И ничего, и все… Когда я вас увидела в ее ложе в Петербурге и она вас спросила – я слышала! – почему вы не приехали к ней обедать, и когда она вас увидела на станции железной дороги, и какие у нее глаза, когда она говорит с вами… Ну, положим, – Борис, милый, признайтесь! – прервала она себя, подымая на него умоляющий взгляд. – Положим, что вы – нет, но она? Поклянитесь, что она никогда вас не любила… aimé d’amour¹¹! – прибавила она для большего пояснения.

Троекуров спокойно, почти строго, обернулся к ней лицом:

– Совершенно бесполезно! – сказал он.

– Почему? – вскрикнула она.

– Прежде всего потому, что это до вас не касается.

– Как не касается! – пылко возразила Сашенька. – Вы мой будущий муж!

– Именно по этой причине! (Он не мог не улыбнутся ее неожиданному «азарту».) Вы должны знать, если только вы меня уважаете, что, делаясь вашим мужем, я с этой минуты отдаю вам всего себя и отрубаю как топором наше начинающееся общее с вами будущее от моего личного, без вас, прошедшего. Какое же вам дело до него, до того времени, когда вас для меня не было? Допытываясь узнать, что и как происходило тогда, не ставите ли вы меня в неприятное положение быть одним из трех: или хвастуном, или бездельником, выдавшим не одному ему принадлежащие тайны, или, наконец, лжецом по отношению к вам?..

Девушка внимательно, сжав брови, прислушивалась к этим словам.

«Он прав, он благороден, как всегда, – думала она, – но мне так хотелось бы знать»…

– Ну, хорошо, – молвила она вслух после нового молчания, – я согласна, что мне этого не нужно спрашивать… Ну а потом, когда мы будем mari et femme¹², я буду иметь право требовать от вас, чтобы вы никого, кроме меня, не любили… Никакой женщины то есть?

– Полное! – вскликнул он, глядя на нее с восхищением.

– Смотрите же, Борис, помните! – проговорила она вдруг, понижая голос до шепота. – Я не прощу обмана!

Он был поражен звуком этих слов, выражением ее лица. Обычная этому лицу строгость линий приняла теперь как бы решительность и холодность мрамора; глаза недвижно глядели вперед.

Он хотел что-то сказать, возразить шуткой… и не нашел ее… Он только наклонился и спросил усмехаясь:

– A теперь что же, милая, «лететь»?

– Ах, пожалуйста!..

Она встрепенулась вся и с загоревшимися вновь, возбужденными счастием глазами прошептала чуть слышно у его уха:

– На край света, вместе… и всегда. Так, Борис?

– Трогай! – крикнул Троекуров.

Лошади помчались, сверкая стальною гладью копыт по матовому серебру снега…