Аглая Константиновна так и привскочила, когда по окончании обеда, вставая из-за стола, князь Ларион, не глядя на нее, а как бы относясь ко всем тут бывшим, проговорил равнодушным голосом и как о чем-то, не имеющем ни для него, ни для других никакого особенного значения:

– Я думаю сегодня вечером в Петербург ехать.

– В Петербург! – воскликнула она с мгновенно расширившимися зрачками своих круглых глаз, и даже губы ее вздрогнули от изумления и любопытства. – Et pourquoi cela, prince Larion¹? (co времени знаменитого объяснения своего с ним она просто «Larion» перестала его называть).

Он повел взглядом через ее голову.

– А там, вы, может, слышали, Исаакиевский храм строится: так я взглянуть хочу.

– И как скоро думаете вы вернуться? – спросила опять княгиня, несмотря на далеко не вызывавший на новые вопросы сухой и насмешливый тон этого ответа.

– Не загощусь долго, не беспокойтесь! – еще резче ответил он теперь и тут же вышел из комнаты.

Она поспешила, в свою очередь, уйти к себе наверх, пригласив взглядом Зяблина следовать за ней.

– Oh, il у а quelque chose, il у а quelque chose²! – заголосила она, всплескивая руками, как только очутились они вдвоем в ее ситцевом кабинете.

– Что такое? – спросил «бригант».

– ^3-Се départ Лариона Васильевича; il ment, говоря, что он на какой-то храм там хочет смотреть, il а assez vu de ces vieux temples en Italie! Он нарочно, pour me piquer, так ответил: тут, я уверена, совсем другое. Мне Vittorio говорил перед обедом, что у него был се gros homme^-3 d’исправник, и я сейчас же подумала…

– Почта-с! – проговорил в эту минуту Финоген, личный камердинер ее сиятельства, входя с письмами и газетами на серебряном подносе.

– ^4-Une lettre de la comtesse! – взвизгнула Аглая, узнавая знакомый почерк на одном из конвертов. – А теперь nous allons savoir, je suis sûre^-4!

Она отослала слугу движением руки, торопливо сорвала обложку с письма и погрузилась в него глазами.

– ^5-C’est cela, c’est cela! – крикнула она через миг, мечась от радости и подпрыгивая на своем диване, словно карась на сковороде, – я вам говорила!.. Он назначен… Larion получил место! Читайте, lisez vous-même^-5! – восклицала она, протягивая Зяблину листок, исписанный крупною, почти мужскою рукой графини Анисьевой.

^6-«Une nouvelle que je Vous communique en toute hâte et très confidentiellement, chère princesse (прочел он громко): Vôtre beau-frère doit être nommé pour le 1 Jullet membre du Conseil de l’Empire. C’est magnifique, n’est ce pas, et tout-à-fait exceptionnel, car le prince est en retraite et n’a jusque là exercé des fonctions de ministre que temporairement, sans jamais en avoir porté le titre effectif; mais mon excellent frère a levé toutes les difficultés. Je lui en suis pour ma part chaleureusement reconnaissante, car nous allons grâce à cela Vous pos-séeder enfin ici, chère amie. Je saute de joie d’avance à l’idée de reprendre avec Vous nos bonnes conversations de Rome»^-6…

– He правда ли, как она пишет ^7-délicieusement, cette chère comtesse? C’est un véritable génie pour la correspondance! – голосила Аглая, взяв обратно письмо из рук Зяблина и принимаясь снова за его чтение. – Дальше она мне говорит про своего сына, как он влюблен в Лину. Pauvre jeuM homme, он такой интересный!.. Et tant d’esprit! Как он это хорошо устроил cette nomination Лариона, n’est-ce pas?.. Ну, я надеюсь теперь, – молвила она уже таинственно, подмигивая бесстрастно слушавшему ее «бриганту», – когда мы будем в Петербурге, les choses iront tout-à-fait autrement, et Lina^-7…

– Вы полагаете, что в Петербурге она непременно должна перемениться и полюбить графа Анисьева? – протянул Зяблин своим глухим и тягучим голосом.

– Конечно, должна! – самым убежденным тоном подтвердила она. – ⁸-C’est un jeune homme qui a tout pour lui… И потом, главное, там je serai soutenue, за меня будет la comtesse и брат ее qui est si puissant; у меня будет таким образом l’appui de la Cour, – примолвила Аглая уже шепотом, – а тут я одна et tout-à-fait impuissante против Лариона… А он будет там занят службой, и ему некогда будет даже знать et commenter mes actions… Да он и не посмеет là-bas, не посмеет me faire des scènes affreuses^-8, которые он позволял себе делать мне здесь! – воскликнула она, окончательно торжествуя.

– Сколько мне известно, – заговорил опять «бригант», сопровождая по привычке слова свои глубоким вздохом, – в Государственном Совете служба более почетная, чем обременительная, и даже некоторые его члены вовсе не заседают и живут даже не в Петербурге.

Аглая даже в лице переменилась.

– Вы думаете, что Larion может так устроить, чтобы не жить в Pétersbourg.

– Ничего не могу думать, потому что не знаю, – возразил он, – а только полагаю, что если другие…

Она не дала ему кончить, раздула ноздри и ёрзнула по своему сиденью с видом внезапной, охватившей мысль ее решимости:

– ^9-Cela m’est égal! Если он не согласится жить в Петербурге, я туда переселюсь и без него. Avec mon nom, ma fortune, у меня там не последний дом будет, и, с поддержкой графини и ее брата, все ко мне приедут, все, même la Cour^-9!..

– Князь – опекун и попечитель ваших детей, – заметил, насупливаясь, Зяблин.

– Брат графини может так устроить, что Лариона сменят! – фыркнула совсем уж расходившаяся барыня.

«Бригант» молчал.

– Вы решились? – спросил он затем.

– Что?

– Переехать в Петербург во всяком случае?

– Конечно! – воскликнула она. – Я ни за что уж другой зимы dans се trou de Moscou¹⁰ не проведу.

Он вздохнул еще раз, уже с особою значительностью.

– Мне очень жаль, – пропустил он точно из желудка.

– Почему вам жаль, mon ami? – пожелала она узнать, сентиментально и с некоторою тревогой воззрясь на него. – Разве вы также туда не переедете?

– Зачем?

И он отвернул глаза к окну.

– Зачем? – повторила тоном нежного упрека, вперяя в него круглые зрачки свои, Аглая. – Так я уж… je ne suis plus rien pour vous… Eugène¹¹?..

«Eugène» вздохнул в третий раз.

– Я давно привык к битвам и обманам жизни, – заговорил он, разочарованно улыбаясь и воскрешая в лице своем и складе речи весь пошиб своего былого печоринства, – давно знаком с женским сердцем и знаю, как ничего ему не стоит ставить в вину другого свою собственную измену… или прихоть, извините меня, княгиня?.. Вы приглашаете меня следовать за вами на берега Невы…

– Mais pourquoi n’y viendriez vous pas, mon ami¹²!

Он остановил ee рукой.

– Я знаю этот город! И я когда-то был на этой сцене, в этом вихре, который зовется петербургским светом… И я не прошел там незамеченным, смею сказать, мои успехи… Но к чему упоминать об этом? Я всегда другого искал… Мне скоро опостылели эти «образы бездушные людей, приличьем стянутые маски»¹³… Я уехал в страну, где одни горы и жужжание вражьих пуль, уехал на Кавказ… Судьба перенесла меня затем «dans се trou de Moscou», как вы презрительно выражаетесь, хотя именно тут, в этой яме, суждено было встретиться нашим двум жизням…

Никогда еще так много – но и внушительно же как зато! – не говорил «бригант», – и Аглая Константиновна глядела на него с глубоким восхищением; она гордилась счастливым выбором своего сердца…

– ^14-Comme vous parlez bien, mon ami! – вздохнула она, устремляя глаза в потолок. – Но вы можете tout aussi bien^-14 жить в Петербурге, как и в Москве! – настаивала она на своем.

Горечь человека, познавшего тщету земных обольщений, изобразилась вторично на лице «бриганта».

– Княгиня, – начал он опять и уже несколько в нос, – я мечтал о неразрывном союзе этих двух жизней наших, о тихой пристани, где после бурь сердце мое могло бы отогреться у сердца любящей женщины. А вы меня в Петербург зовете, где одна суета тщеславия, где посреди вечного «шума мирского» так легко забыть преданное сердце друга…

– Забыть вас, Eugène? – визгнула в ответ Аглая. – Ох, jamais, mon ami, jamais¹⁵!

– Мне незачем в ваш Петербург, княгиня, – язвительно заключил Зяблин, – для меня нет там роли, нет положения! Я отстал от всяких служебных отличий… и, наконец, самые средства мои… – он провел трагическим жестом рукой по лицу, – оставьте же меня одиноким в моем углу допить до дна чашу страданий!..

И с этими словами «бригант» поднялся со своего кресла и направился к двери.

– Куда же это вы, mon ami, куда? – крикнула ему вслед Аглая.

– Нет, уж позвольте, – ответил он вполоборота, – разговор этот слишком взволновал меня!..

И он исчез за портьерой.

Аглая Константиновна озабоченно закачала головой и задумалась.

– ^16-Il faudra payer ses dettes, a иначе я рискую de le perdre pour toujours^-16! – заключила она вслед за этим размышлением и вздохнула уже так, что что-то опять крякнуло в ее корсете. – Только бы уж не слишком много было у него этих долгов! – тут же сказала себе расчетливая барыня и с новою озабоченностью на многодумном лице принялась усиленно опахивать себя веером.

А княжна Лина, простившись с дядей (он уехал в назначенный им час) и вернувшись затем в свою комнату, долго раздумывала, каким способом известить скорее «сашинских друзей» об этом обстоятельстве. Послать кого-либо из людей с письмом она, после того что говорил ей Ашанин по этому поводу, не решалась, – а теперь менее чем когда-нибудь, имея в виду, что за отъездом князя Лариона ничто уже не могло помешать ее матери принять меры к недопущению ее переписки с Софьей Ивановной. Прибегать, с другой стороны, к тем «романическим» средствам сообщения, о которых ей говорил друг Гундурова, ей очень не хотелось: в этом, в ее понятиях, было что-то не совсем честное, «не правдивое», как выражалась она. Самого Ашанина она не ждала так скоро: он приезжал уже третий раз в Сицкое, где княгиня принимала его все с тою же любезностью, с письмами из Сашина к Лине, и был тут не далее как за два дня пред этим; пройдет непременно пять, шесть дней, пока он приедет опять… А между тем их надо было известить как можно скорее об отъезде князя Лариона, чтобы Сергей не приезжал понапрасну и чтобы такой приезд его не подал повода ничего не знающей об уговоре его с князем Аглае Константиновне к обвинению его, пожалуй, в дерзости или желании нанести ей неприятность… Но как же быть в таком случае?

Лина колебалась очень долго… Боязнь подвергнуть гневу матери, державшей дом свой на очень строгой ноге, того из слуг, кого она послала бы с письмом в Сашино, взяла верх наконец над другими ее соображениями. Пред тем, как отойти ко сну, она написала Софье Ивановне о случившемся, сообщив при этом из разговора своего с дядей все, что могло успокоить ее друзей, запечатала конверт, надписала адрес и оставила письмо на своем письменном столе.

– Любопытно, что из этого выйдет! – невольно сказала она себе при этом.

На другой день, проснувшись (она долго не смыкала глаз в эту ночь), первая ее мысль была об этом. Еще неодетая, в утреннем пеньюаре, она поспешила из спальни своей в кабинет, подошла к столу, устремила взгляд на место, на котором оставила накануне письмо. Его там уже не было.

– Что это вы изволите искать, княжна? – спросила ее горничная ее Глаша, идя за нею.

– Я тут, кажется, письмо одно оставила, – ответила Лина, глядя ей в глаза.

Но Глаша так искренно и равнодушно проговорила на это: «Не знаю-с, не видала», глядя, в свою очередь, с некоторым изумлением на вопрошавшую ее «как-то странно» княжну, что та тотчас же должна была прийти к заключению, что молодая ее прислужница никоим образом не могла состоять на должности агента в устроенной Ашаниным таинственной «почте» между Сицким и Сашиным.

В ту же пору, через сутки, княжна одевалась в своей спальне, когда Глаша, вышедшая за чем-то в кабинет, вернулась оттуда с запечатанным конвертом в руке.

– Вот-с вы вчера какое-то письмо искали, так не это ли?

– Где ты его нашла? – вскрикнула Лина.

– Да на столе же-с. Не заприметили, должно быть, или сунули куда-нибудь перед тем…

Княжна тревожно кинула на него глаза… Но это было не ее письмо, а уже ответ на него Софьи Ивановны Переверзиной.

– Удивительно! – невольно сказала она себе, опять улыбаясь.

Она, вероятно, удивилась бы еще более, если б узнала, что почтальоном для этой корреспонденции служила горничная ее матери, та самая «Lucrèce», Лукерья Ильинична, которую Глаша называла «аспидом» и «ехидною», и весь дом почитал «шпионкой» княгини и клевретом ненавидимого за его взыскательность «тальянца Витория», и которая, ревнуя пламенно о вящшем «продолжении знакомства» своего с «жестоким» московским Дон-Жуаном (почитавшим, с своей стороны, священнейшим своим долгом каждый раз, когда бывал в Сашине, посвящать известное время на еду с нею вишен в пустынном гроте над рекой), каждое утро, подымаясь с зарей, когда Лина и сама Глаша еще спали, прокрадывалась о босу ногу в кабинет княжны «наведаться» и «исполнить, буде есть что»…