Es denkt der Mensch die freie Tat zu tun, – Umsonst1!
Недели три после представления «Гамлета» в Сицком в одно прекрасное утро доложили князю Лариону, что к нему приехал исправник «с поручением» и просит дозволения явиться.
– Проси, – сказал князь, нахмурясь, вспомнив невольно об этом представлении и о той «презренной девчонке».
Толстый Елпидифор вошел с видом серьезным и холодным (выход его дочери замуж за богатого человека и завоеванное им личное расположение к нему его прямого начальства чрезвычайно подняли в нем чувство собственного достоинства), отвесил хозяину официальный поклон и, вынув из кармана письмо, запечатанное большою гербовою печатью, положил его на стол пред князем.
– Получил в казенном пакете – с приказанием лично доставить вашему сиятельству, – проговорил он с оттенком намеренной сухости в интонации (без того, мол, ты, конечно, меня у себя бы не видал!).
– Очень вам благодарен! – еще суше отрезал князь.
Елпидифор поклонился еще раз, обернулся со свойственною грузному телу его прыткостью и вышел тут же из комнаты.
Письмо было от графа и поразило князя Лариона неожиданностью своего содержания:
2-«Поздравляю тебя, любезный Ларион (писал ему его старый приятель), если только признаешь что есть с чем поздравлять? Получил сейчас извещение из Петербурха что назначаешься ты членом Государственного Совета о чем выйдет указ 1 июля. Не знаю будешь ли доволен конечно почет а власти никакой и только неприятности если против министра какова очень спорить. Я ожидал что тебе дадут пост настоящий а тут с твоими способностями только болтать без толку или подписывать с большинством. Впрочем это может быть только первый шаг кназначению. Он (то есть сильный человек, дядя Анисьева) ничего далее не пишет а только пишет мне сказать тебе штоб ты был в Петербурхе 1-го июля потому этово желают (последнее слово было подчеркнуто в подлиннике). Ехать тебе полагаю надо. Потому иначе не хорошо. Советую и надеюсь когда чрез Москву проедишь увидаться с тобою. Поклонись своим што милая дитя племянница твоя. Обнимаю тебя»-2.
Князь Ларион прочел письмо раз и два, останавливаясь на каждой строчке, но разбирая не их, а то что-то, что скрывалось за сообщаемою ему в них вестью. Лицо его становилось все раздраженнее и мрачнее; желчная усмешка кривила его тонкие губы, и огонь глубокого внутреннего негодования горел в темной впадине его глаз.
«Впрочем, это может быть только первый шаг к назначению», – прочел он еще раз и швырнул письмо на стол презрительным жестом.
«Утешить меня хочет, а и сам не верит! Старик умен; чрез него шли их предложения, он должен понимать, как и я, что назначению не бывать, пока я… О бесстыдные интриганты, как ловко подвели мину!.. Не удалось в первый раз, так теперь новое: надеть на меня погремушки почета, чтоб вызвать меня насильственно в Петербург, а со мною их, и там… там она склонится, думают они, а меня будут водить все тою же перспективой портфеля, пока окажется, что и без меня обойтись можно… можно будет оставить меня навеки в моем государственном бездействии… Ловко, удивительно ловко!»…
И князь Ларион, как бы нежданно для себя самого, засмеялся вдруг коротким и злым смехом.
– Но они ее не знают… И меня не знают! – примолвил он, вставая и принимаясь шагать по своему огромному кабинету. Волнение его все росло, и слова гневно и обрывисто вырывались уже слышно из его уст. – Я скажу… мнения мои могут быть приятны или не приятны, но не уважать… они не могут меня… Я служил России, государям моим верно… и с пользою… имя оставил! Они должны знать, понимать. Пусть тогда, как прежде… дело… А так — нет! Дело, а не… а не «болтать без толку», повторил он выражение старого своего друга. – А ее не видать им там… не видать! – вырвалось у него с новою силой. – Я оберегу ее… до конца… До конца! – повторил он с каким-то вдруг странным движением губ и с не менее странным выражением глаз, направил их и остановил на одном из углов покоя. Там стоял старинный шкаф из черного дерева, драгоценный образчик итальянской работы XVIII века, украшенный превосходными изображениями плодов из Pietra dura3; князь хранил в нем свои деньги, семейные документы и бумаги.
Но он через миг отвел от него глаза, подошел к висевшему у стены шнурку колокольчика и позвонил.
– Сходи к княжне, – приказал он вошедшему камердинеру, – и скажи, что мне нужно переговорить с нею, так не сойдет ли она сюда сейчас, если не занята… А затем распорядись уложить мои чемоданы, и чтоб лошади были под коляску часам к восьми. Я еду сегодня в Петербург.
Лицо камердинера все заходило от удивления и любопытства, но, встретясь глазами со строгим взглядом князя, он немедленно же поник ими долу и поспешно вышел исполнить данное ему приказание.
Не менее удивлена и несколько встревожена была им Лина (она только что вернулась к себе с прогулки), когда о нем сообщено было ей. Она немедленно сошла к дяде.
Он все так же ходил взад и вперед мимо длинного ряда окон своего кабинета, от времени да времени подымая голову, как бы невольно заглядываясь на сиявшую сквозь эти окна горячую краску летнего дня. Он обернулся на шум ее шагов, неторопливо пошел к ней навстречу и, указывая ей на кресло у стола:
– Садись, – сказал он, – и прочти!
И он подкинул ей письмо графа.
Княжна принялась читать, по временам чуть-чуть улыбаясь примитивному правописанию «дядиного приятеля» или сжимая слегка брови, когда полнейшее отсутствие запятых в его послании делало читаемое на первый раз не совсем понятным. Но, дойдя до конца его, она внезапно побледнела: последствия того, что сообщалось здесь, совершенно ясно выступали пред ней.
– Это, значит, нам надо в Петербург переезжать, дядя? – вскрикнула она.
– Значит! – подтвердил он ироническим тоном. – Они на это, очевидно, рассчитывают, – подчеркнул он.
Она пристально воззрилась на него:
– Вы полагаете, что это все… – не договорила она.
– Все та же интрига, – договорил за нее князь Ларион, – я тебе тогда не говорил: мне уже были сделаны предложения, из которых истекало, что меня может ждать высокое положение, но что за это я должен заплатить содействием моим браку твоему с этим… Анисьевым. Их комбинация, – презрительно молвил князь, – не увенчалась успехом; этот петербургский Макиавель4 из кавалеристов имел возможность лично убедиться, что ничем подобным меня не возьмешь… Они это и придумали теперь (он кивнул на письмо), заставить меня жить в Петербурге, зная, что твоя мать только об этом и мечтает, что она тотчас же перетащится туда за мною… что ты будешь у них под руками, рассчитывая, что им там будет легче купить нас с тобою. Там у них готовые, неотразимые, в их понятиях, соблазны: свет, Двор, обаяние власти, тщеславия… Пред этим, уверены они, не выдержит никто, изменит всякое убеждение, склонится самая гордая голова… Хочешь ли испробовать на себе, Hélène? – спросил он с легкою усмешкой, между тем как глаза его с какою-то бесконечною любовью и тоской останавливались на миг на ее наклоненной золотистой головке…
Она подняла ее и отвечала его улыбке такою же тихою, невеселою усмешкой:
– Нет, дядя, не нужно – я в себе уверена.
– Я это знал заранее, – сказал он, – и согласно с этим и поступлю.
– Согласно с моим желанием? – проговорила она с замешательством. – Но, дядя, мне кажется, в этом случае вы должны спросить себя, а не меня, как вам лучше поступить. Если служба ваша еще нужна, если вы опять можете приносить ту пользу, которую вы всегда приносили, основательно ли было бы вам отказываться… из-за меня? Меня бы это постоянно мучило, дядя!..
Он улыбнулся еще раз.
– Напрасно мучилась бы, друг мой! Я в этом случае не могу похвалиться даже тем, что приношу тебе жертву. Служба моя, как оказывается из этого (он опять указал кивком на письмо), никому не нужна, – меня просто намерены, ввиду личных соображений, посадить почетным образом в Hôtel des Invalides5.
– А вы не на это годны, дядя, – сказала княжна, – с вашим умом, образованием и характером…
– Ну, – возразил он, – на что я годен теперь, право, трудно сказать (и странное движение еще раз передернуло его губы), но, как ты видишь, далеко не все разделяют твое лестное мнение обо мне, – примолвил он, насилуя себя на веселый тон. – Так или иначе, – молвил князь Ларион по минутном молчании, – надо отправляться туда, чтоб остановить все это… если еще не поздно, или распорядиться en consequence6 в противном случае. Я выеду сегодня вечером, чтобы попасть в Москву завтра утром.
Он как бы вдруг вспомнил:
– Что у нас сегодня? 26-е число! Hélène, он должен был не сегодня, завтра быть у меня… Я лишаю тебя теперь моим отъездом случая увидеть его. Прости меня, друг мой!
И голос его зазвенел нотой, какой еще никогда не доводилось слышать в нем Лине. Она поднялась с места с глазами полными слез.
– Дядя, – воскликнула она, – вы так добры, так благородны!.. Я, вы знаете, не умею говорить, а вы, дядя, вы еще как будто сами отстраняли меня от себя в последнее время… Я не смела подходить к вам… Но теперь представляется случай, я хочу вам сказать… как я вам благодарна, как я чувствую все… Я узнаю в вас папа, моего милого, незабвенного…
Он не дал ей продолжать, подошел, взял ее обеими руками за голову и прикоснулся губами к ее матово-бледному лбу.
– Спасибо за это, Hélène! Научишься и отцом быть на краю гроба, – примолвил он нежданно тоном шутки.
– Это что же такое «на краю гроба»? – промолвила она, глядя на него тем не менее несколько встревоженным взглядом. – До этого еще далеко, дядя!
– Я сейчас и не собираюсь… Не умру, пока тебе нужен! – ответил он и уже громко рассмеялся. – А о причинах моего отъезда, – тут же переменил он разговор, – лучше, чтоб… Аглая Константиновна и этот перезрелый франт с разбойничьей физиономией (разумелся злополучный «бригант» Зяблин) ничего не знали.
– А если maman спросит? – молвила Лина.
– Спросит меня, я скажу: нужно, и только… Она к моим коротким ответам привыкла, – как бы уронил князь, – а спросит тебя, ты скажешь: не знаю. Ведь и не знала бы, если б я тебе не сказал?
– Это долго не может остаться от нее скрыто, – заметила княжна, – ей непременно напишет про это графиня Анисьева, если, как вы говорите, все это их «интрига».
– По всей вероятности (он повел утвердительно головой)! Пусть чрез нее и знает, а нам с тобой не для чего давать заранее разыгрываться ее пылкому воображению! – домолвил князь Ларион с тою злою иронией, которая неизменно прорывалась у него каждый раз, когда говорил он о своей невестке, и которую не в силах он был преодолеть и теперь, несмотря на все его нежелание оскорблять дочернее чувство племянницы. Лина только вздохнула.