Княжна встретила Ашанина в гостиной с письмом в руке.

– Не поручите ли вы мне передать им еще что-нибудь на словах? – спросил он, принимая письмо и опуская его в карман.

– Я написала, – молвила она с тихою улыбкой, – но вы скажите им, какою вы нашли меня сами… Я спокойна, здорова пока, как видите; думаю и не отчаиваюсь, – примолвила она, опуская веки. – Да скажите им, что я получила вчера письмо от графини Воротынцевой… Мы должны были ехать к ней с maman, но она вдруг очень скоро собралась за границу и написала мне очень милое, симпатичное письмо на прощанье, в котором также просит меня передать много очень дружеского Софье Ивановне… и Гамлету… Она не знала, что мы уже… не видимся… – заключила Лина слегка дрогнувшим голосом.

– Княжна, – сказал Ашанин, – княгиня Аглая Константиновна весьма любезно пригласила меня посещать ее в Сицком, пока я «в здешних странах», как выразилась она (о том, где эти «страны», она не справлялась, и едва ли, кажется, знает, что живу я именно в Сашине). Приглашением ее я, само собою, не премину воспользоваться и на будущей неделе приеду сюда опять. Но до этого, и вообще в интервалах между моими приездами сюда, могут случиться какие-нибудь обстоятельства, о которых вы сочтете, быть может, нужным известить немедленно… Софью Ивановну. Как думаете вы это сделать?

– Как сделать? – повторила, несколько удивляясь вопросу, Лина. – Если бы что-нибудь такое нужное случилось, я напишу и пришлю.

– С кем?

– С кем-нибудь из слуг.

– Это может быть доведено до сведения княгини.

– Так что ж такое? – с гордою интонацией в голосе проговорила княжна. – Я не скрываю своих поступков; никто не может находить дурным, что я пишу такой высокопочтенной женщине, как Софья Ивановна Переверзина.

– Да, – молвил Ашанин, – но уверены ли вы, что не подвергнете гневу княгини того, кого вы пошлете с письмом?.. Уверены ли вы, – примолвил он, понижая голос, – что не дано какого-нибудь приказания по дому насчет таких возможных писем ваших в Сашино?..

Лина не отвечала, и все лицо ее покрылось краской стыда от мысли, что ее мать действительно была способна отдать «по дому» подобные приказания…

– Я нашел средство, княжна, – продолжал между тем уже несколько таинственно Ашанин, – избавить вас от всякой заботы относительно доставки ваших писем, если понадобится вам писать.

– Что такое?

Она внимательно глянула на него.

– Очень просто: напишите, положите письмо в конверт с адресом и оставьте на вашем столе. Оно будет доставлено по назначению в тот же день.

– Каким же образом? – недоумело спросила княжна.

Он засмеялся.

– Это мой секрет – секрет романа, – примолвил он весело.

Она слегка нахмурилась и закачала головой.

– Я романов и все эти таинственные средства не люблю, – сказала она, – и надеюсь, что не буду в необходимости прибегать к ним.

– Но не забудьте их в случае надобности, – ответил на это Ашанин, кланяясь и протягивая руку проститься с нею.

– Прощайте, Владимир Петрович… Вы дядю не видали? – спросила она вдруг.

– Нет, мне говорили, он уехал верхом…

– Я его совсем не вижу, кроме как за столом, – словно вырвалось у нее. Она тут же умолкла и слабо улыбнулась…

Ашанин поклонился еще раз и вышел.

– А теперь в город! – сказал он кучеру, садясь в гундуровскую коляску, предовольный тем, как успел он «устроить почту» между Сицким и Сашиным и отвлечь «бриганта» от союза с «противною стороной». Все это великолепно устроилось, говорил он себе, и мысли его обратились теперь опять к предмету личной его заботы – Ольге Акулиной и к шансам увидаться с нею в городе.

Доехав туда, он прежде всего велел себя везти в почтовую контору, где должен был получить по доверенности посылку с книгами на имя Гундурова, и первое лицо, с которым встретился он там на крыльце, был Вальковский.

– Ты как сюда попал? – вскрикнул он в изумлении. – И что с тобой? – спросил он тут же, заметив бледное, сильно расстроенное лицо «фанатика».

– Маргоренька к гусару ушла, сейчас от Васи Тимофеева письмо получил! – могильным голосом проговорил тот, зверски поводя глазами и показывая грязно-исписанный листок почтовой бумаги, который держал в руке.

Ашанин помер со смеху (Маргоренька была та рябая швея, которую Вальковский готовил на сцену, на роли Селимен).

– «Маргоренька к гусару ушла!» – повторил он, передразнивая его: – плачь, русский театр, плачь!

– Дурак! – фыркнул ему на это «фанатик».

– Само собою! – продолжал хохотать Ашанин. – А ты все же объясни мне, как ты очутился здесь?

– А так очутился, – сердито молвил Вальковский, – что уехали вы оттуда, из Сицкого-то, с Сережей, ничего мне не сказав…

– Не до тебя было, брат, не взыщи!

– Льва-то Гурыча к тому же похоронили… Зол я был, как черт; в виду ничего, а в кармане ни гроша, в Москву не с чем вернуться… Ну и вспомнил я, что туша эта, Елпидифор, звал меня к себе сюда, говорил как-то, что театрик можно будет здесь сварганить. А тут вечерком подвода от него пришла за всяким там скарбом, что оставила Ольга Елпидифоровна. Ну я, не долго думав, в телегу – и с юбками ее и прикатил к ним.

– Ты у них и живешь? – воскликнул радостно московский Дон-Жуан.

– У них… Славным вином поит он меня, толстопузый этот, – и Вальковский облизнулся, – только надул подлец, никакого театрика…

– Вот что, Ваня, – прервал его Ашанин, – я тут сейчас сбегаю в контору посылку получить, а ты погоди минуточку, отсюда пойдем вместе.

– Куда это?

– К ним, к Акулиным.

– Да его нету. С утра уехал. Свадьба эта у них затеялась…

– Так что же?

– Ну, вот там всякие у них сборы. К зятю будущему уехал, в Рай-Никольское.

– С дочерью?

– Нет, она дома.

– Одна?

– Стало быть одна, коли ни отца, ни жениха нет. – У Дон-Жуана от радости в глазах задвоилось.

– Сейчас, Ваня, сейчас!..

Минут через двадцать полученная им тяжелая посылка уложена была на козлах коляски, и Ашанин, сидя в ней с «фанатиком», диктовал ему свои инструкции.

– Ты, говоришь, застрял здесь, потому что денег нет?

– Не было, – хихикнул вдруг Вальковский, – а теперь будут; ты дашь.

– У самого в обрез, а у Сережи найдем.

– Я и то думал завтра у Елпидифора лошадей просить, к нему ехать.

– Сегодня же поедем… Только ты слушай, Ваня: придем мы теперь к Акулиным, ты сейчас же войди и скажи ей, что вот я нарочно за тобою сюда приехал увезти к Гундурову и что ты сейчас же пойдешь укладываться, а когда войду я, – ты тут же убирайся к себе и собирай свои пожитки, а меня оставь одного с нею.

– На что это тебе? – угрюмо ответил, помолчав, «фанатик». – Ведь она невеста, черт ты этакой!

– А это не твоего ума дело! Не рассуждай, а делай, что тебе говорят! Есть тут гостиница какая-нибудь?

– Есть на почтовой станции, – пропустил сквозь зубы тот.

– Ну вот и прекрасно! Уложишь ты свой чемодан и тут же – к нам не заходя, смотри! – велишь его вынести в коляску, сам в нее сядешь и прикажешь ехать на станцию. Там скажи кучеру отпрячь и лошадям корму дать, а нам на двух закажи обед. Далеко от акулинского-то дома до станции?

– Недалеко, через улицу…

– Так я приду к тебе туда пешком – а ты меня жди там.

Вальковский помолчал опять, глянул сбоку на товарища:

– Володька!..

– Чего тебе?

– Большой руки ты пакостник!

– Совершенно справедливое суждение имеете вы в мыслях, Иван Ильич! – невозмутимо молвил на это красавец, смеясь. – А ты все-таки делай то, что тебе сказывают!

Коляска их между тем подъезжала к одноэтажному, чистенькому, веселого серого цвета домику, с необыкновенно светлыми, широкими и раскрытыми в эту минуту окнами, выходившими по улице в палисадник, обнесенный низенькою, свежеокрашенною зеленою решеткой, и в котором пышно распускавшиеся кусты лилий и столиственных роз несомненно свидетельствовали о развитости вкуса к изящному у обитавших здесь лиц. (Толстый Елпидифор называл себя не даром «артистом»).

– Тут! – притрагиваясь к спине кучера, указал Вальковский.

Из окна домика лились волной звуки свежего женского голоса…

– Стой! – остановил Ашанин лошадей, шагах в десяти не доезжая до крыльца. – Стой и не трогайся!..

Он выскочил из коляски, побежал к калитке, замеченной им в углу палисадника, отворил ее, вошел и, подкравшись к одному из окон, жадно погрузился в него глазами.

Вальковский с сумрачным лицом прошел в дом в ворота черным ходом.

Ольга была одна и пела, аккомпанируя себе на «новом» выписанном Ранцовым фортепиано, о котором говорил он ей в Сицком и которое теперь, до свадьбы их, велел перевезти к ней из Рай-Никольского.

– пела она опять волшебный глинкинский романс, поднявший в душе Ашанина все обаяние первых встреч его с нею, и самое ее всю пронимало ее пение, сама она словно вся выливалась в те горячие звуки, что излетали из ее груди. В сильных местах она приподымала свои великолепные, сквозившие сквозь кисею платья плечи, длинные ресницы прикрывали наполовину блестящие зрачки глаз, губы пылали, как те алые розы, что цвели тут под ее окном, – и вся она сама была и страсть, и нега, и вдохновенье…

Она ничего не слышала, не видела, – ни шума колес подъехавшей коляски, ни этой чернокудрой головы красавца, подымавшейся над уровнем открытого окна прямо насупротив табурета, на котором сидела она, ни вошедшего Вальковского, который в ожидании, когда она кончит, стоял теперь в дверях комнаты, глядя себе под ноги с видом зверя, которому непременно хочется укусить кого-нибудь.

Она кончила и как бы устало уронила руки на колени. «Фанатик» передвинул ступнями. Она подняла глаза.

– А, Иван Ильич, – лениво проговорила она, – что скажете?

– А я пришел сказать вам, – пропустил он в ответ своим грубым тоном, – что за мною Володька приехал.

– Кто такой?

– Володька Ашанин, к Гундурову с ним ехать…

– Где он? – громко вскрикнула Ольга.

– А во, в окно глядит! – и он ткнул пальцем по тому направлению. – А я уж пойду собираться. Прощайте, за хлеб, за соль вашу спасибо, вам и батьке вашему! – промычал он, трогаясь с места и уходя, пока она с побледневшим лицом и засверкавшими глазами оборачивалась на то окно.

– Вы! Здесь? – могла она только вымолвить от волнения.

– Я, Ольга, я! Можно войти? – ответил Ашанин торопливо и страстно…

– К чему? Чего вы хотите?..

Он оторопел весь.

– Ольга, что с тобою? Ольга! – пробормотал он.

– Зовите меня Ольга Елпидифоровна, зовите, как следует! Как вы смеете! – подбегая к окну, крикнула она на него так, что он с невольным страхом обернулся на улицу, по которой, к счастию, никто не проходил в эту минуту.

– Я хотел… – начал было он.

– А я не хочу! – взвизгнула она, топая ногой. – Не хочу, не хочу вас видеть!

– Извольте, Ольга Елпидифоровна, извольте! – молвил озадаченный ловелас, тщетно стараясь прикрыть видом иронии то неодолимое смущение, которое овладело им в эту минуту. – Благоволите только объяснить мне, за что вы так разгневались?..

– Вы бесчестный, скверный человек! – говорила она, понизив голос и свешиваясь и нему слегка из окна. – Вы клялись не искать меня, избегать со мною встречи… А вы теперь дерзко, нахально смеете являться сюда!.. Зачем? Вы знаете, что я невеста… Жених мой добрый, честный, благородный человек… Что же вы думаете про меня, на что надеетесь?..

Глаза ее, показалось ему, становились все злее, все беспощаднее… И тем соблазнительнее, тем желаннее была она для него в эту минуту…

– Ольга Елпидифоровна, позвольте… – попытался он было уговорить ее, но она не дала ему на это времени.

– Вы мне противны, отвратительны! Уходите, а не то я погублю себя и вас, скандал наделаю; расскажу все капитану, отцу!.. Этого ли вы хотите?..

– Я удаляюсь, сударыня, – проговорил он после нескольких секунд колебания, с желчною улыбкой на побелевших губах, – ничьей гибели я не желаю. Успокойте ваши нервы, сделайте милость!..

И он быстрыми и неверными шагами вышел из палисадника.

Она вскинулась с места, пробежала через весь дом в свою комнату и, бросившись там на постель, разрыдалась в подушки неудержимыми слезами.

– Противный, мерзкий, – говорила она себе сквозь эти слезы, – хорошо, что он стоял там, за окном!.. Будь он в комнате, я бы, пожалуй, дура, под конец не выдержала, на шею ему кинулась…

Ашанин прошел из палисадника во двор дома, встретил там какого-то мальчика-слугу в куцем фрачке, метавшего камешками в соседний забор, прервал его полезное занятие, послав его сказать Вальковскому собираться скорее, а сам, отдав кучеру приказание приехать с Иваном Ильичом на станцию, направился туда или, вернее, направился, сам не зная куда, по улицам незнакомого ему города, пытаясь заглушить усиленным движением клокотавшее в душе его бешенство… О, что бы он дал теперь, чтобы сломить, смять, задушить это «своенравное, злое… и очаровательное создание», задушить эту злость бесконечными, безумными поцелуями…

«Фанатик» давным-давно уже поджидал его на каменном крыльце большой двухэтажной станции, изучая тем временем «подходцы и складку» сидевшего с ним рядом какого-то ямщика-ухаря с наглым и пьяным лицом («тип» этого ухаря он тут же порешил «воспроизвести» в пьесе «Ямщики, или как гуляет староста Семен Иванович»¹, которую давно уже жаждал поставить на «благородном театрике»), когда наш Дон-Жуан, все так же злой, но успевший уже порядочно устать, появился пред ним.

– Где это ты шатался? Обед давно готов, – пробурчал он, – у меня в животе барабанщики с час уж времени зорю бьют.

– Тебе бы жрать все! – злобно отрезал в ответ Ашанин, подымаясь к нему по ступеням крыльца.

– Ну, а что у тебя там? – подмигнул ему Вальковский с нескрываемым злорадством в тоне и усмешке, сопровождавшей эти слова. – Сорвалось, видно? И в комнату, то есть, не пустили даже?

– Молчи, болван! – прошипел на него красавец, сверкая загоревшимися новым бешенством глазами.

– Работа! – крикнул в то же время сидевший подле «фанатика» ямщик, кидаясь с места вниз под шум колес подъезжавшей к станции дорожной кареты, и, огибая крыльцо, побежал к лошадям своим в конюшню.

Город стоял на большом московско-курском шоссе: проезд был огромный; к станции с громом колокольчиков и гиком ямщиков то и дело подъезжали и отъезжали от нее экипажи всяких родов и видов.

Из подкатившей теперь к ее крыльцу кареты вышла молодая, маленькая и худенькая барыня с полуболезненным, полупикантным выражением бледного и капризного лица. Она держала в одной руке дорожный мешок и, чуть-чуть приподняв другою спереди платье, брезгливо принялась всходить по пыльным ступеням на самых кончиках крохотных ножек, обутых в ботинки бронзовой кожи.

– Зинаида Васильевна! – вскликнул, уставясь глазами на эти ножки, отверженный искуситель Ольги Акулиной.

– Ах, Владимир Петрович! – ответила она таким же восклицанием, моргнула с видимо радостным видом недурными, быстрыми, темными глазами. – Здравствуйте! Как вы здесь?

– Проездом. А вы куда и откуда?

– Из Москвы, в деревню к maman, которая должна прислать сюда за мной лошадей. И вообразите (личико ее при этом все сморщилось какою-то очень милою жалобною гримаской), горничная моя, как нарочно, заболела вчера горячкой, я должна была отправить ее в больницу, а сама уехала fine seule² и, если теперь лошади от maman не пришли, я принуждена буду ожидать одна здесь, в этой отвратительной гостинице, – я ее давно знаю…

– Можно сейчас проведать, – сказал Ашанин, – Ваня, сходи тут, спроси, нет ли лошадей и посланного из деревни Марии Николаевны Кошанской?

Вальковский глянул злобным взглядом на него и на говорившую с ним даму, поднялся, однако, послушно с места и отправился исполнять поручение.

– А у матушки вашей имение тут неподалеку? – сказал Ашанин, продолжая стоять на крыльце с приезжею.

– Ах, нет! еще целых тридцать верст и отвратительной дороги…

– Ну, муж ваш что? – не дав ей продолжать, спросил он опять.

Она искоса глянула на него и слегка приподняла плечи:

– Все то же – в клубе, в парке, у цыган, est-ce que je sais³?

Он все внимательнее глядел на нее.

– А вы все так же милы, друг мой! – тихо пропустил он на бархатных нотах своего голосового регистра.

Лицо молодой особы сложилось опять в жалобно-забавную гримаску; маленькие, белые, ровные зубы сверкнули промеж раскрывшихся, заалевших губ.

– Стара стала, третий год замужем, не шутка! – молвила она, улыбаясь.

– Опыт приобрели зато! – проговорил он самым серьезным тоном.

Она еще раз подняла на него глаза, и странным упреком зазвучал ее голос:

– Для этого не нужно было и замуж выходить. Вы чему не научите!

– Ах, Зиночка, для чего вы такие жестокие слова говорите! – расхохотался на это откровеннейшим образом московский Дон-Жуан.

Она… она засмеялась тоже…

Вальковский вернулся к ним с ответом, что «никого и никаких лошадей нет и не бывало».

– Боже мой, какая скука! – вскликнула молодая женщина. – Каково мне будет теперь ждать, быть может, до ночи, в этой saleté⁴.

– Нечего делать, пойдемте, – предложил ей тут же Ашанин, – может быть, найдем нумер почище!

– Юбочник проклятый, тьфу! – чуть не громко вскрикнул им вслед «фанатик», плюнул и отчаянно махнул рукой.

«Барабанщики» все неотразимее «били зорю в его желудке», – а Ашанин как ушел с приезжею дамой, так и пропал… Вальковский отправился отыскивать его наверх, в гостиницу, и не нашел. Он решил, наконец, не ждать его и велел подавать себе «обед», состоявший из миски щей, какой-то котлеты, беспощадно посыпанной петрушкой, и двух бутылок пива, которые «фанатик» с досады на приятеля выпил одну за другою.

Он кончал, когда явился, наконец, улизнувший красавец, неся в лице своем обычное, не то насмешливое, не то победное выражение, давно и хорошо знакомое Вальковскому.

– А ты, уродина, – смеялся он, – так и не дождался меня?..

– А то как еще? – буркнул тот. – Околевать из-за тебя?..

– Ну и прекрасно сделал!.. Принеси, братец, что-нибудь поесть! – обратился Ашанин к слуге.

Он торопливо принялся за поставленные пред ним все те же щи.

– С кем это ты теперь в прятки вздумал? – все тем же зверем прохрипел Вальковский.

– А ты не знаешь?.. Зиночка Кошанская бывшая, за Смарагдова вышла… не помнишь разве, три года назад, я тебе подробно рассказывал…

– Немало твоих таких сказов было, обо всех не вспомнишь… А ты вот скажи, когда лошадей-то запрягать? Давно выкормили, седьмой час в исходе. До Гундурова-то, сказывают, целых двадцать пять верст отсюда, – ведь засветло не доедем.

Ашанин доел, вскочил.

– А ты погоди маленько, Ваня, голубчик, – заговорил он вдруг нежненьким, кошачьим, ласкательным голосом, – доедем, непременно доедем, прелесть моя. Ты только потерпи немножко, потерпи, Ваня, – я сейчас, сейчас!..

Вальковский не успел открыть рта, как он уже исчез из комнаты.

Часы летели, лошади за «Зиночкой» все не приходили. Ашанин все также продолжал играть с нею в «прятки»…

Желчные пятна успели за это время покрыть все угреватое лицо «фанатика»…

Глубокая ночь стояла уже на дворе, когда, наконец, ругательски ругаясь, полез он в поданную им коляску вслед за Ашаниным, хохотавшим до упаду от его гнева и от веселого воспоминания только что пережитого им нового эпизода в своей бесконечной любовной эпопее…