Les myrtes sont flétris, les roses mortes1.
Ha небо взглянул я, и тучи
Увидел я черные там2.
Читатель, если недаром прошла ваша молодость и на рассвете ее выпало вам на долю счастие любви, – первой, чистой, благословенной любви, с ее волшебною действительностью и золотыми снами, если вы под сединами сохранили память о светлом существе, в котором в те дни соединялись для вас вся прелесть, все добро, весь свет и красота человеческой жизни, – для вас понятно будет все, что происходило в душе Гундурова в минуту расставания с княжной… Он походил на человека, ошеломленного ударом грозы: хотел говорить – и не мог, искал собрать мысли – и пуще терялся… Тут были Софья Ивановна, князь Ларион, Ашанин – но он не видел никого, не отвечал ни на чьи речи, не слыхал их! Он только растерянно глядел на Лину и чувствовал в груди, в сердце словно тысячу иголок, разом коловших его и не дозволявших ему сознавать никакого иного ощущения, кроме этой острой, нестерпимой боли. Он пробормотал что-то в последнюю минуту и ушел вслед за теткой, спотыкаясь на каждой ступеньке лестницы… Уже в коляске, у крыльца, вспомнил он, что не сказал и сотой доли того, что готовился сказать ей, внезапно, к ужасу тетки, выскочил стремглав из экипажа, кинулся обратно в дом, догнал княжну в гостиной, куда она, проводив отъезжавших до лестницы (Софья Ивановна упросила ее не идти далее), побежала взглянуть на них в последний раз из окна, схватил ее руку, попытался что-то выговорить… и не мог, а судорожно приник губами к этой руке – и так и замер… Ашанин прибежал за ним, весь в тревоге.
– Сережа, что ты делаешь! Увидят люди, узнает весь дом, княгиня…
– Что ж такое, пусть знают! – неожиданно для него выговорила Лина, бледнея, как мраморное изваяние, и сияя таким блеском широко раскрытых глаз, какого в них еще никогда не видывал никто.
– Ради Бога, уходите, княжна! – вскликнул испуганно приятель Гундурова. – Иначе его не уведешь, не избежишь скандала… И сами вы, глядите, едва на ногах стоите!..
– Сейчас уйду, погодите минуту! – сказала она…
И тихо отняв руку от прильнувших к ней уст Сергея, она скинула с шеи возвращенную им после вчерашнего представления старинную крупноколчатую золотую цепочку с портретом отца ее, отомкнула, сняла с нее медальон и протянула ему ее.
– Возьмите и носите на руке: пусть все знают, что это от меня и что вы мой навсегда…
Ашанин чуть не силой увел нашего героя.
– Ну, слава Богу! – перекрестилась даже Софья Ивановна под своим бурнусом, когда выехали они из Сицкого.
Ехали они втроем с Ашаниным, на которого тетка Гундурова глядела теперь глубоко признательными глазами; она бесконечно рада была предложению его ехать с ними в Сашино и «остаться там, пока его не прогонят». Его присутствие крайне облегчало тяжесть предстоявшей ей задачи «возиться с этим сумасшедшим», говорила она себе, поглядывая искоса на сидевшего против нее с опущенною головой племянника: «изныла бы я совсем одна-то с ним»… И тут же с просящимися на глаза слезами вспоминалось Софье Ивановне, как в минуту прощания, нежно охватив ей шею рукой и крепко прижавшись золотистою головкой своею к ее плечу, прошептала ей на ухо Лина: «Тетя, берегите его!»
Быстро мчали их добрые караковые лошадки. Сицкое скрылось за пригорком; потянули поля с желтоватою зеленью ржи, словно легким туманом подернутою золотистою пылью цветения… Вот и лес за границей шастуновских владений… О, таким ли видел его Гундуров в тот незабвенный полдень, после первой встречи с княжной? Он не узнал его: где те краски, где те волшебные переливы света и теней? Погода с утра успела измениться, над вершинами берез низко проносились темно-лиловые тучи. Неприветно смотрела лесная чаща, птицы замолкли, весенние ландыши отцвели давно… Бесцветно и уныло, как и в его душе, было теперь под густою сетью нависавших над ними ветвей, и лишь шум плескавших по листьям капель засеявшего дождя да инде гулкий стук дрозда о ствол древесный доносились до его слуха вместо тех неисчислимых голосов, что приветствовали его здесь на заре его счастия.
Счастия… Да разве закрылось оно для него навсегда, разве не ждет оно его впереди, разве все это не временная мука, не «искус», о котором ему говорил князь Ларион и который сам он так торжественно обещал «выдержать, вынести»?.. Гундуров внезапно поднял голову, оглянул своих спутников, ощупал на левой руке обмотанную о кисть ее цепь Лины и улыбнулся мгновенною бессознательною улыбкой.
– Дождь пошел, – сказала ему Софья Ивановна, не покидавшая его взглядом, – садись с нами под верх, усядемся все трое.
– Спасибо, тетя, – отвечал он, скидывая шляпу, – пусть капает, голове свежее.
– Дождь – к счастию! – проговорил на это Ашанин с такою комическою серьезностью, что Софья Ивановна засмеялась.
Но Сергей уже снова впал в свою задумчивость…
И много дней должно было пройти, прежде чем стал он в состоянии перемочь себя и внести известную ровность в душевный свой обиход, – много дней, в течение которых он то проводил по целым часам, запершись в своей комнате, уткнув голову в руки, недвижный и безмолвный, то пропадал до поздней ночи в полях и оврагах, возвращался истомленный домой, будил Ашанина и заставлял его до зари выслушивать страстные речи о княжне, об обещаниях князя Лариона, о «случайностях», которые могли бы заставить Аглаю Константиновну изменить свое решение… Ашанин терпеливо выслушивал его, утешал, напоминал о терпении и не раз при этом посылал внутренне к черту приятеля, прерывавшего сон, в котором он держал в объятиях своих Ольгу Акулину, – Ольгу Акулину, надолго, если не навсегда, потерянную для него теперь, но о которой каждый день думал московский Дон-Жуан.
– Мне просто невмочь ждать до конца этого месяца, – говорил ему с отчаянием Гундуров через неделю после отъезда их из Сицкого, – хотя бы на миг, издалека взглянуть на нее!
– Только раздразнить себя больше, – возражал Ашанин, – и где же это так взглянуть на нее, чтобы не увидели другие, не пошли толки, сплетни?
– Но как же жить так, безо всяких известий! Она не здорова, может быть, заболела от неприятностей, от преследований матери…
– Об этом узнать можно, – сказал, подумав, красавец, – я поеду в Сицкое.
– Ты?..
– А что же? Я – сторона, никакой у меня размолвки с княгиней не было, и благоволила она ко мне всегда. Поеду к ней с визитом, навезу ей скоромных анекдотцев короб целый. Она предовольная останется.
– Но она узнает, что ты от нас, из Сашина…
– И не полюбопытствует! А узнает, так что же такое! Если она заговорит о тебе, я тебя ругать стану! – засмеялся Ашанин. – Скажу, что ты ужасно гордишься и важничаешь своею рюриковскою кровью и почитаешь поэтому, что черт тебе не брат. Это на ее раскаталовщину произведет самое внушительное впечатление… А княжну я тем временем увижу, переговорю, узнаю все…
– Володя, я напишу, передай ей! – вскрикнул, блеснув взглядом, Гундуров.
– Хорошо… Нет, пусть лучше напишет Софья Ивановна: и мне передавать, и княжне получать будет этак ловчее…
Гундуров кинулся ему на шею.