В нежном взоре скорбь разлуки

И следы недавних слез¹.

А в Сицком… Какое безмолвие, какая тоска свила себе в нем теперь гнездо после недавнего гама, смеха, праздничного сияния! Как пустынно и угрюмо глядели эти пышные хоромы, по лощеным паркетам которых кое-когда лишь разве бесшумно проходил теперь полусонный дежурный официант, посланный бдительным Витторио спустить занавесы от солнца или смести насевшую на мебель пыль… Из гостей оставался один лишь Зяблин, каждый день, впрочем, заявлявший о своем ближайшем отъезде, но изо дня в день продолжавший все так же пить чай с очарованною им хозяйкой. Сама она выходила из своих внутренних апартаментов лишь в часы завтрака и обеда; в одни лишь эти часы виделась она с деверем и дочерью. Не веселы и тяжелы для всех были эти трапезы, за которыми каждый сидел, глядя в свою тарелку, часто ни единым словом во все продолжение их не обменявшись со своими соседями, и прислушивался, от нечего делать, к пустой болтовне князька «Базиля» с его невозмутимым англичанином. Аглая Константиновна не то дулась, не то конфузилась, не смея поднять глаз на князя Лариона и отворачивая их от Лины. Из-за стола вставали все поспешно, как бы отбыв обременительный долг, и тотчас же расходились каждый в свою сторону. Князь Ларион усиленно ходил, читал, ездил верхом. Лина гуляла до устали и заигрывалась по вечерам Бахом и Марчелло², строгие вдохновения которых ладились с невеселым настроением ее духа… Между дядей и племянницей отношения как бы вдруг совершенно порвались: они не сходились, не видались, кроме как в часы общих трапез, тяжелых и безмолвных. Какое-то взаимное недоразумение лежало между ними. Он, после того разговора с ее матерью, наружно как бы столько же боялся возобновления прежней интимности своей с Линой, сколько внутренно жаждал и томился по ней. Он ждал, что она «подойдет» сама, сама почувствует потребность тех прежних, близких, дружеских отношений, «заставит его» возобновить их. «Не пожертвовал ли он себя весь», не подарил ли себя, не обещал ли «избранному ею» полное содействие и покровительство?.. Княжна, в свою очередь, чувствовала себя исполненною к нему искреннейшей благодарности и томилась желанием выразить ее ему. Но как? Он казался ей мрачен до суровости, он удалялся, не искал случая разговора с нею. Она боялась сказать ему слишком мало или слишком много, – все то же внутреннее чутье подсказывало ей, что горячее выражение этой благодарности ее способно было бы только растравить ту рану, которую, она знала, носил он в себе с первой почти минуты появления Гундурова в Сицком… Она не старалась углубиться в разгадку двигавших его побуждений, она останавливалась на тех объяснениях, которые сам он дал ей по этому поводу: он одинок, привык, привязан к ней, он видел в ней свой «bâton de vieillesse»³, ему тяжела мысль потерять ее, расстаться с существом близким ему по крови, по чувствам, по симпатиям… «Он добр, дядя, благороден, он это доказал нам теперь, – рассуждала Лина, – но в нем, как во всех старых людях, есть своя доля эгоизма: он решился теперь стать прямо на нашу сторону, но все же простить мне это он сразу не может»…

И так шли дни, и как бы все далее и далее расходились они и как враги избегали свидания и встречи.

Не весело, но и не мятежно было на душе Лины. Она верила – она умела верить. Тяжко было для нее отсутствие любимого человека, и слезы невольно текли о нем из ее глаз, но она знала, что он думал ежечасно о ней, как и она ежечасно думала и молилась о нем, знала, что она его увидит через известный промежуток времени, и терпеливо считала дни, отделявшие ее от этой минуты. О более дальнем будущем она загадывать не смела, но и не отчаивалась в нем – она была уверена и в себе, и в Сергее – «да и не грех ли отчаяние?..» Забвение, в котором она была как бы оставлена окружавшими ее, не тяготило ее; в настоящую минуту оно было дорого ей, напротив: ей были дороги это царствовавшее кругом ее людское безмолвие и ничем не стесняемая свобода долгих размышлений, и одинокие прогулки по межам засеянных полей, куда обыкновенно направляла она шаги, исчезая как птичка среди высоких хлебов, и эта тишь, и ширь, и простота волнующихся линий русской, еще новой для нее, природы, о которой с детства мечтала она на чужбине и которая так близка, так родна была ее тихой душе. Ей слаще всего было среди этой природы думать о Гундурове, вспомнив его восторженные речи, его страстную любовь к этой дорогой им обоим родине, «безбрежной», как и то чувство, которое соединяло их «навеки» друг с другом…

Она возвращалась как-то домой с одной из таких своих прогулок (был третий час пополудни), как вдруг увидела на дворе пред крыльцом знакомую ей четверку караковых. Сердце забилось у нее. «Неужели он?..»

– Кто это приехал? – спросила она, насколько ей было возможно спокойнее, входя в сени.

– Господин Ашанин, Владимир Петрович, – отвечал слуга.

– К кому?

– К ее сиятельству княгине.

Лина поднялась в первый этаж…

А Дон-Жуан наш сидел тем временем в ситцевом кабинете княгини и потешал ее, как обещался Гундурову, всякими рассказами легкого содержания. «Il est vraiment charmant, се monsieur Ашанин!»⁴ – повторила она, покатываясь и одобрительно относясь с этими словами к неизбежному Зяблину, сидевшему тут же, и на обычно оживленном лице которого изображалось не менее одобрения, а удовольствия вдвое, за то неожиданное развлечение, которое приезд Ашанина вносил в его бесконечный tête-a-tête с этою умною женщиной.

Ашанин сообразил совершенно верно. Аглая Константиновна даже не «полюбопытствовала» узнать, кто те «друзья в ее соседстве», у которых, на ее вопрос при его появлении «откуда вы?», он отвечал, что «поселился на время». Какое было ей до этого дело? Ее интересовало в жизни единственно то, что касалось ее лично, да и в этом, лично касающемся ее, она никакими дальнозоркими вопросами не задавалась. Ей и в голову не пришло, что визит молодого человека мог иметь какое-либо отношение к тому, что она на своем живописном французском диалекте называла «се bète d’amour de ma fille pour un monsieur de rien du tout»⁵.

– A княжны я не увижу? – самым невинным тоном спросил Ашанин, исчерпав до дна свой запас анекдотов.

– Она гуляет, должно быть; это ее обыкновенный час, – отвечал Зяблин.

– Вы увидите ее за обедом, – промолвила хозяйка, – ведь вы с нами обедаете?

– Извините, княгиня, не могу!..

– ^6-Pourquoi donc? Вы, может быть, боитесь que le dîner sera mauvais^-6, потому что мы одни, без гостей, – полуигриво, полуобидчиво отпустила Аглая.

– Помилуйте! – засмеялся Ашанин. – Я знаю, что вы с гостями и без гостей обедаете, как обедал один только покойный Лукулл⁷.

Она недоумело вперила в него свои круглые очи:

– ^8-Ah, oui, Lucullus, се general de Rome qui avait un si bon cuisinier, – вдруг вспомнила она былые уроки madaine Crébillon и расхохоталась, несказанно обрадованная. – Il а toujours le mot pour rire! – примолвила она, подмигивая все тому же Зяблину. – Так отчего же вы не хотите manger un bon dîner^-8? – допытывалась она опять у своего молодого гостя.

– Мне надобно еще в город от вас, – объяснил он, – мне поручено привезти оттуда ящик книг, присланный… моим друзьям…

– И уж верно не книги, – с новою игривостью закачала головою Аглая, – ^9-а quelque affaire de femme?.. Ах, я знаю, – вскрикнула она, – вам хочется, je suis sûre, увидеть Olga Akouline; вы, кажется, были немножко amoureux d’elle^-9?.. Только опоздали, она выходит замуж за monsieur Ранцова.

– Это не новость, княгиня. Она это нам всем громогласно объявила, уезжая с ним отсюда в один день, что и все мы, когда расстроился «Лев Гурыч Синичкин».

– Нет, я это узнала недавно вот чрез него! – и Аглая опять кивнула на «бриганта». – C’est une jolie fille, et de l’esprit, mais très impertinente, n’est-ce pas¹⁰? – спросила она его.

Зяблин нежно покосился на нее и испустил глубокий вздох.

– И какое ей счастие! Il se trouve¹¹, что этот monsieur Ранцов очень богат, говорят…

Ашанин поспешно встал со своего кресла. Произнесенное имя Ольги внезапно пробудило в нем с новою силой помыслы о ней, желание увидеться с нею. Он действительно по просьбе Гундурова взялся заехать в город за ящиком книг, высланных по почте из Москвы его приятелю, и говорил себе теперь, что ведь «Ольга там и что кто чего сильно хочет, того непременно достигает»…

– Позвольте поцеловать вам ручку, княгиня, – проговорил он, – мне пора!

– Vous avez voulu voir Lina¹²? – молвила она, не без известного внутреннего удовольствия касаясь жирными губами своими наклонившегося к ней горячего лба красавца.

– Я постараюсь найти ее на прогулке…

– Надеюсь, до свидания, если вы останетесь в наших странах?

– Надоем еще вам моими посещениями, княгиня, будьте покойны! – смеялся он, прощаясь.

Он вышел. Зяблин пошел проводить его. Внезапная мысль блеснула по пути в сообразительной голове Ашанина.

– Евгений Владимирович, – спросил он, когда очутились они вдвоем в пустой и полутемной от спущенных занавес гостиной, глядя во все глаза на своего спутника, – скажите, пожалуйста, долго ли будет упорствовать княгиня в намерении выдать дочь против ее воли за этого петербургского флигель-адъютанта?

«Бригант» никак не ожидал этого и пришел в первую минуту в конфуз.

– Я, право, не знаю… и почему вы это меня спрашиваете? – пробормотал он своим глухим, сдобным голосом.

– Ах, полноте, – засмеялся красавец, – будто я не знаю, как вы дружны со здешней хозяйкой!

– Что же… дружен… – пролепетал, еще более смущаясь и хмуря брови, Зяблин.

– Ну, да, – невиннейшим тоном пояснил тот, – у всех бывают друзья, и несомненно, что вы более близки с княгиней, чем все мы вот, жившие здесь так долго… И я совершенно понимаю вас: она премилейшая женщина… Упряма немножко, – что делать, у всех свои недостатки… Но вот я именно и думаю, что обязанность настоящих друзей употреблять свое влияние на тех, кого они любят и кто верит им, чтобы предотвращать их от ложных поступков… особенно же, когда с этим соединяется и их собственная невыгода, – подчеркнул Ашанин.

Зяблин насторожил уши.

– Это, то есть, чья же невыгода?..

– Невыгода друзей, – поспешил объяснить Ашанин.

– Как же это вы понимаете?

– Очень просто! Согласись княжна выйти замуж за того, кого желает мать, она уедет с мужем в Петербург, а за нею и сама княгиня, и мы таким образом лишимся дома, в котором и в Москве, и здесь все мы, а вы первый находили столько удовольствия бывать… Об этом стоит подумать!

– Княгиня не обязана ехать за дочерью, – промямлил Зяблин, искоса поглядывая на своего собеседника, – она может и в Москве остаться.

– С кем это и для кого? – вскликнул недоверчиво Ашанин. – Что ее здесь может удержать?

«Я», мог бы себе, пожалуй, сказать «бригант»… Но он не сказал этого себе – много уже воды успело примешаться в последнее время к вину его первоначальных иллюзий. Он в глубине души своей должен был сознаться, что эта «тупая тетёха», которую он в первую пору их отношений думал, в силу своих прежних печоринских успехов, держать «под ногами», держала его в действительности «при себе» и нисколько не расположена была пока отдать ему верховенство над собою. Он мирился, скрепя сердце, с этим положением, надеясь добиться все-таки своего со временем, но понимал, насколько положение это было до сей минуты шатко и как невозможно было бы ему и вовсе сохранить его в случае переселения княгини в Петербург. В качестве чего последовал бы он за нею туда? (Евгений Владимирович Зяблин дорожил наружным своим гонором.) Слова Ашанина заставили его призадуматься.

– Вы, конечно, – таинственно пропустил он, – все это на пользу приятеля вашего, Сергея Михайловича Гундурова, говорите?

– Непременно, – засмеялся еще раз Ашанин, – прежде всего ввиду его, а потом «на пользу» и нас с вами.

Зяблин помолчал.

– У этого Анисьева, – все так же таинственно прошептал он затем, – большое количество долгов, говорят… Но княгиня до сих пор не хочет этому верить.

– А на то, вот я и говорю, друзья, – живо молвил на это красавец, – чтоб уметь убедить ее в том… а притом и нам не мешать, – примолвил он, многозначительно устремляя взгляд на «бриганта».

– Это само собою, будьте уверены! – ответил, осторожно озираясь кругом, тот и протянул ему руку. – Ах, да вот и княжна; я ретируюсь! – поспешно выговорил он, исчезая тут же за портьерой двери, отделявшей парадные покои от интимных апартаментов княгини.

Ашанин устремился навстречу действительно показавшейся в дверях следующей комнаты княжне.

– Здравствуйте, Владимир Петрович, как я рада вас видеть! – молвила она. – Откуда вы, из Сашина?..

– Из Сашина, княжна… Я имею к вам письмо, – сказал он, засовывая руку в боковой карман.

– Письмо? – повторила она, невольно вся заалев.

– От Софьи Ивановны Переверзиной…

– Ах, давайте, давайте!..

Оно заключалось лишь в нескольких задушевных строках. Софья Ивановна поручала Ашанину передать княжне все, что могло бы интересовать ее в «сашинском их житье-бытье», а ее просила «писать о себе, о своем здоровье как можно подробнее…» «Вы с нами мысленно и душевно, и днем, и ночью. Услышит ли Бог наши молитвы, чтобы в яви совершилось то, что так пламенно призываем в мечтаньях?» – говорилось в конце записки.

Лина усадила подателя ее около себя на диван, жадно и умиленно глядя ему в глаза, засыпая его вопросами. Он отвечал горячо и пространно, с нежным, братским каким-то чувством любуясь на нее, любуясь сердечною прелестью, сквозившею сквозь каждое слово, каждый взгляд ее, вызывая не раз смех на ее уста намеренным комизмом передачи иных разговоров своих о ней с Гундуровым и тех якобы пыток, которые заставляет его переносить приятель, решивший-де окончательно уморить его посредством лишения сна…

– А теперь все, княжна, хоть выжмите, ни капельки не осталось! – закончил он. – Мне остается только дождаться теперь ответа вашего на это письмо и затем уехать…

– Я пойду, напишу сейчас, – сказала, подымаясь, Лина.

– Отлично, а когда кончите, пошлите за мною к Факирскому. Я у него ждать буду.

– Его нет здесь, – вскликнула княжна, – у него в Москве заболела опасно мать, и он третьего дня уехал к ней.

– Жаль! – сказал раздумчиво Ашанин. – Я, признаюсь вам, княжна, думал было устроить чрез него постоянные сношения с Сицким. Нам в Сашине всего мало, – промолвил он, смеясь, – мы бы желали иметь там о вас ежедневные, ежечасные сведения, и Факирский с этой стороны мог служить для нас живым дневником… Нечего делать, как-нибудь иначе устроим! – договорил он как бы про себя. – Пойду прогуляться в сад в ожидании вашего ответа… Вы скоро пишете, княжна?

– Да! А что?

– Часа вам будет довольно на письмо? – спросил он со смехом.

– Постараюсь, – отвечала она тем же.

– Так я через час приду сюда за ним.

Он довел ее до лестницы. Она поднялась к себе. Он собирался спуститься, когда услыхал шум шагов, бежавших за ним по парадным комнатам, и чей-то звавший его голос:

– Господин… Мусью… Мусью Ашанин!..

Он повернул назад.

К нему неслась, вся запыхавшись, первая камеристка княгини, обильногрудая и неимоверно перетянутая в талии «Lucrèce», держа в руках плетеную корзиночку, укрытую широкими кленовыми листьями.

– Это вам-с их сиятельство, княгиня, изволили вишни прислать на дорогу, чтобы ехать вам было не скучно-с, – доложила она, сюсюкая и устремляя на него свои живые мышиные глазки.

Ашанин воззрился на нее.

«Какие монументальные красы! – подумал он – ничего подобного, кажется, и не было до сих пор в моей коллекции». И новое соображение мелькнуло тут же в голове его.

– Искреннейше поблагодарите от меня княгиню за внимание, – сказал он громко, помаргивая владелице этих «монументальных красот» своим искусительным Дон-Жуанским взглядом, – только у меня такая привычка, что я фруктов никак в одиночестве есть не могу, а чтоб была у меня при этом приятная компания.

– Это, то есть, как же-с понимать надо-с? – принялась тотчас же поджиматься и скалить крупные белые зубы опытная «Lucrèce».

– А я вот сейчас в сад иду, так мы можем с вами там в укромном уголку опорожнить эту корзинку вдвоем.

«Lucrèce» сочла нужным на первый раз выразить известного рода оппозицию.

– Извините, мусью, я такой променаж не слишком предпочитаю. Потому далеко идтить. Можно и совсем свое спокойствие духа потерять.

– Напрасно! – сказал невозмутимо Ашанин, приподымая двумя пальцами покрывавшие корзину листья. – Вишни преспелые и превкусные, надо быть.

Он обернулся и пошел.

– Что же мне с ними делать-то? – молвила она ему вслед. – Взять их не желаете?

– В саду, не иначе! – ответил он, не оборачиваясь.

– Так где же вас там найтить? – уже шепотком промолвила на это дебелая красавица.

– В гроте, над рекой. Знаете место?

– Бывала-с…