Гундуров входил в кабинет князя Лариона в первый раз со дня того разговора с ним, внутренний смысл которого заключался в желании князя удалить молодого человека от княжны. Вид покоя с его величавыми свидетельствами минувшего и чем-то внушительным и строгим, веявшим от его поблекло-роскошного убранства, сразу напомнил этот разговор нашему герою и вызвал в нем тяжелое ощущение. В этих стенах, сказалось ему, не суждено тебе услышать слова надежды и радости.

Он был прав… наполовину.

Князь разбирал какие-то бумаги за столом и так погружен был, казалось, в это занятие, что заметил Гундурова, лишь когда тот стоял уже в двух шагах от него.

– А, Сергей Михайлович, – проговорил он, поспешно вставая и закрывая папку с бумагами, – милости просим!

Он отошел от стола к дивану у противоположной стены, сел и указал молодому человеку кресло подле себя…

Прошло долгое молчание.

– Вы знаете, вероятно, чрез тетушку вашу, – начал наконец с видимым усилием князь, – что я должен был переговорить с Аглаей Константиновной… относительно сделанного ей сегодня утром Софьей Ивановной… предложения?

– Знаю, князь, – глухо промолвил Сергей.

– Сломить я ее не мог, – заговорил тот опять после нового молчания, – есть стены, которых ничем, никаким тараном не прошибешь, – добавил он с презрительною усмешкой.

Гундуров побледнел, как полотно, несмотря на всю приготовленность его к принятию такого удара.

Князь внимательно поглядел ему в лицо.

– Ничем, – повторил он, – кроме как терпением… Способны ли вы на него?

– Князь, – вскрикнул Гундуров, – должен ли я понимать из этого, что надежда еще для меня не потеряна?

– На это, – сказал князь Ларион со странным движением губ, – можно было бы ответить вам вопросом: насколько сами вы надеетесь на себя… и на особу, – он как бы не находил соответствующего выражения, – отвечающую вам взаимностью? – досказал он наконец, хмурясь и глядя в сторону.

– Не знаю, – пылко выговорил на это молодой человек, – насколько заслуживаю я веры в ваших глазах, но знаю, что княжна не сомневается во мне… А я, я как в Боге уверен в ней!

– Да, – как бы про себя, тихо и печально сказал дядя Лины, – ей верить можно, она не изменит… не изменится… Послушайте, Сергей Михайлович, – начал он вдруг, откидываясь от стенки дивана и облокачиваясь о стоявший перед ним стол, – я буду говорить с вами откровенно… Я не Аглая Константиновна, и вы должны понять, что я не признаю ни одного из тех оснований, в силу которых она отказывает вам… Напротив, то, как вы были воспитаны и как смотрите на задачи жизни, отвечает вполне моему мнению о том, какой человек может быть желателен для такой девушки, как… моя племянница… – Князь приостановился на миг и продолжал:

– Но, признаюсь, мне все же не хотелось этого брака… Я не доверял вам – не доверял вашей молодости… Вы увлечены Hélène, околдованы, влюблены… вы ее любите, не сомневаюсь, – поспешил добавить он в ответ на движение Гундурова, собиравшегося, показалось ему, протестовать против недостаточности первых его выражений, – но в ваши годы кто же не любит? Весь вопрос в том: кого и как любят!.. Вы провели теперь три недели в ее обществе, могли оценить ее наружную и душевную прелесть. Но вы ее еще всю не знаете, не знаете всей цены этой чуткой, нежной, глубокой души… Полюбит она – до могилы, отдаст себя без остатка, for better and worse¹, как говорят англичане… Такую душу – я говорил это вашей тетушке – заслужить надо, всю жизнь заслуживать, Сергей Михайлович! – протянул дрожавшим голосом князь Ларион. – Заслуживать – и беречь, – промолвил он, еще раз не давая нашему герою возможности вставить слова, – не так, как поступили вы с нею вчера…

– Князь, – вскликнул Гундуров с мгновенно проступившими на глазах слезами, – я отдал бы десять лет жизни, чтобы вычеркнуть эти минуты безумия!.. Поверьте…

Невольная горечь послышалась в голосе его собеседника:

– Извиняться бесполезно, она вам простила… и я напомнил вам это для очистки совести, так сказать… Ваша тетушка права, – примолвил он, проводя рукой по лицу и как бы остановившись на окончательном решении, – такие существа, как Hélène, прозревают внутренним чутьем и дальше, и глубже, чем наша старая мудрость и опытность… Она вас избрала: мне остается отложить в сторону всякие мои личные суждения и… протянуть вам руку. Да будет ее воля!..

Слова замирали в горле Гундурова; он схватил эту протягиваемую ему руку и горячо пожал ее обеими руками.

– И вам, и ей предстоит тяжелый и долгий, быть может, искус, – заговорил снова князь Ларион, – его надо будет иметь силу выдержать. С княгиней Аглаей Константиновной справиться нелегко… а без материнского согласия ни Hélène, ни вы, я полагаю, не допустите возможности брака?.. Останется поэтому – ждать. Год, два, быть может, если не случится чего-нибудь непредвиденного, которое все изменить может… В настоящую минуту выиграно по крайней мере то, что этот граф Анисьев отложил, по-видимому, намерения свои на время, а в настоящую минуту, должно быть, уже уехал отсюда…

– Он положительно отказывается от всяких притязаний, – поспешно молвил Сергей, – он это сказал княжне.

– Вот как! Он объяснялся с нею?

Гундуров передал сообщенное ему Линой.

– За этим целый échafaudage² интриги! – внимательно прослушав, пропустил сквозь зубы его собеседник. – Вы понимаете, что если б он действительно хотел отказаться, он этих чувствительных слов не дал бы себе труда говорить, а уехал бы, как уезжают в подобных случаях, без разговоров и без рисовки… Все равно (глаза князя блеснули), что бы они там ни затевали, пока я жив, – я это объявил Аглае Константиновне, – Hélène насильно замуж не выдадут!.. А когда меня не будет, – с загадочною улыбкой договорил князь Ларион, – вы, я надеюсь, будете уже ее мужем…

Гундуров вскочил с места.

– Князь, у меня нет слов сказать вам все, что я чувствую, выразить вам мою благодарность, мое благоговение к вам… я сознаю, вы имели право почитать меня недостойным того счастия, на которое указываете вы теперь мне… Вы говорите верно: счастие это следует заслужить… заслужить годами терпения, покорности, мук. И я вынесу, выдержу, заслужу, клянусь вам Богом… Что все эти искусы и муки пред тем, что может ждать меня!..

«О, молодость!» – Слушая его, безысходною тоской сжималось сердце князя Лариона. Он опустил глаза, чтобы не видеть выражения этих молодых надежд на этом счастливом молодом лице…

Сергей оборвал вдруг:

– А теперь, князь, что же, – проговорил он прерывающимся голосом, – нам надо уезжать с тетушкой.

– Я полагаю, что самим вам в настоящую минуту было бы неловко оставаться… после ответа Аглаи Константиновны тетушке вашей… Она все же хозяйка дома…

– И не видать более княжны, не встречаться с нею… До каких же пор? – еле слышно прошептал молодой человек.

– Пока я в Сицком, – не сразу отвечал князь, – я буду очень рад, если вам от времени до времени вздумается навещать меня… Вы можете встретиться с Hélène… «Чтобы гусей не раздразнить»³, – добавил он, усмехаясь через силу, – спешить не надо! Положим, например, срок первому визиту в конце этого месяца.

– И за то великое спасибо, князь! – вздохнул, подумав, Гундуров.

Последовало новое продолжительное молчание. Сергей остановил глаза на князе. Его поразил его расстроенный, лихорадочный вид.

– Вам как будто нездоровится, князь?

Тот поднял глаза, как будто спросонок.

– Устал, сплю плохо… Года, что же делать! – примолвил он, пытаясь еще раз вызвать улыбку на лицо, но молодому человеку стало вдруг жутко от вида этой улыбки.

– Надо будет пойти проститься с княгиней, – сказал он, возвращаясь к предмету личной своей заботы, – не знаю, примет ли она нас?

– Она сказывается больною, не выходила к завтраку, – ответил князь Ларион, – вероятно, не примет… и избавит вас таким образом от личной неприятности… Пошлите ее спросить во всяком случае.

– А теперь, князь, – молвил через миг Гундуров, – мне остается только выразить вам еще раз мое глубокое сердечное спасибо и проститься с вами… до последних чисел июня, не так ли?..

Хозяин встал в свою очередь.

– Да, да!.. До свидания, Сергей Михайлович!.. А к тетушке вашей я сам сейчас зайду пожелать ей доброго пути.

Молодой человек поклонился и вышел.

«Что же, – оставшись один, спросил себя князь Ларион, – легче ли мне стало теперь, как обещала эта добрая женщина?.. Нет, все то же!» – глухо вырвалось у него из груди, и он откинулся опять в глубь дивана, нажимая глаза себе рукой.