Ольга Елпидифоровна об руку с блаженствовавшим капитаном выходила из сада в большие сени дома, когда увидела перед собою вваливавшееся из противоположных дверей со стороны двора громоздкое туловище почтенного своего родителя. Елпидифор Павлович, покрытый пылью, с загоревшим докрасна от солнца и ветра лицом, нес вперед свой огромный живот с каким-то необыкновенно торжественным и радостным видом… Завидев дочь, он заковылял к ней поспешно своими коротенькими ножками, махая ей еще издали руками…

– Что вы так поздно? – крикнула она ему.

– Сто двадцать верст без малого отмахал со вчерашнего вечера, – ответил он, отдуваясь все с тем же торжествующим выражением на лице и подходя к ней.

– Это для чего же сто двадцать верст? – спросила с изумлением Ольга.

– В чужой уезд заехал, до самого Подольска проводил его сиятельство, – пояснил он со смехом, вопросительным и несколько удивленным взглядом обнимая дочь и ее кавалера и протягивая последнему руку. Ранцов с радости пожал ее так, что Акулин чуть не крикнул от боли.

– Ну, дочурка, – сказал он, тряхнув пальцами, выдернутыми им из этой медвежьей лапы, – в Белокаменную собирайся!

– Это как?

– Назначение получаю.

– Полицмейстером в Москву? – вскрикнула Ольга.

– Пониже маленечко, да посытнее, пожалуй!

И жирная улыбка раздула еще раз необъятные ланиты Елпидифора.

– Что же это такое: «пониже»? – спросила она, хмурясь и надувая губы.

– А что пониже полицмейстера бывает, и не слыхивали, может, никогда? – спросил он в свою очередь, передразнивая голос ее и мину.

– Частный пристав есть, – сердито отвечала она, – так разве вы согласитесь пойти в частные пристава?

Он рассмеялся во всю мочь, уткнув руки в бока и насмешливо глядя ей в лицо своими лукаво подмигивавшими глазками.

– В городскую-то часть? Да какой же, с позволения вашего сказать, пентюх и осел не пойдет на этакое место!

– Частный пристав, – протянула брезгливо и свысока Ольга, – какая гадость!

– А исправник не гадость? – протянул и он, передразнивая ее еще раз. – Имел уже я честь, матушка моя, Ольга Елпидифоровна, докладывать вам не раз, что звание – звук пустой и что ни к чему человеку честь, коли нечего ему есть… Спроси-ка вот Никанора Ильича, как он про это скажет?..

– Известно, Ольга Елпидифоровна, – поспешил подтвердить тот, – звание без средств тягость одна-с…

– Коли б я продолжал по военной лямку тянуть, – заговорил опять Акулин, – я, по товарищам судя, в настоящую пору в роли превосходительного петуха глотку бы драл пред бригадой, а за усердие мое получал бы содержания столько, что на одну вот на статью на эту (он треснул себя рукой по животу) доходов бы не хватало, не говоря о другом прочем… А тут и не казиста с виду должность, а как ежели, бедно, бедно, пятнадцать тысяч целковеньких получать с нее ежегодно, так, пожалуй, с низостью-то звания помириться можно, – как вы полагаете, Никанор Ильич?

Капитан промычал что-то, не то сконфуженно, не то нежно поглядел на будущего тестя и, слегка покраснев и ухмыльнувшись, опустил глаза.

– Это, то есть, с купцов взятки брать, – громко и откровенно хватила зато Ольга.

Елпидифор Павлович и не подумал рассердиться; он только плечами пожал.

– И безо всяких взяток, и даже отцом-благодетелем всякий называть станет… потому материю эту мы насквозь прошли, не сомневайтесь, дочка моя достолюбезная… И какая вы там ни на есть грандам, а как ежели захотите в Благородное Собрание или к самому графу на бал туалетом блеснуть, так к тому же отцу – частному приставу за презренным металлом отъявитесь, – и мерси боку скажете, что есть у него такового достаточно, чтобы никогда вам в нем отказу не знать…

– Будьте покойны, – возгласила на это Ольга, – никогда я за деньгами к вам приходить не буду, и не вы, а муж мой будет платить за мои туалеты… Не правда ли, mon capitaine?

И она, улыбнувшись, подняла на Ранцова свои зажигательные глаза…

Он не успел ответить… Все огромное тело Елпидифора Павловича всколыхнуло вдруг, словно двенадцативесельный баркас под внезапным набегом вала морского, маленькие глазки запрыгали, отвислые щеки раздулись мгновенно и так же мгновенно опали…

– Да что же это такое? – едва был он в состоянии произнести. – Что же вы не говорите?.. Кончено у вас что ли?..

– Решено и подписано! – расхохоталась на это Ольга, между тем как капитан без слов, но весь мокрый от слез, хлынувших тут же у него из глаз, кидался на шею дебелого ее родителя.

– Голубчик… зятек ты мой любезный… Никанорушка! – в избытке радости шепелявил тот, чмокая капитана влажными губами во всякое место воинственной его физиономии.

– Вот видите, – продолжала хохотать барышня, – и спешить вам не к чему было место принимать… И надеюсь, что вы не поступите раньше, чем нас обвенчают… Мы уже порешили: тридцатого, безо всякого парада, и сейчас же к нему, в Рай-Никольское…

Она оборвала вдруг… Кто-то быстрыми шагами спускался с лестницы… Она обернулась – и увидала Анисьева.

– Ах, граф, это вы… Совсем?

– Совсем, – повторил он, смеясь и сбегая к ней, сейчас заходил к князю проститься…

Он еле заметно поморщился, заметив ее собеседников, но принял тотчас же любезный вид и учтиво поклонился им общим поклоном.

Ольга сочла нужным представить их ему – и при этом с заметным оттенком, коротко, словно проглатывая слова, назвала Акулина: «Отец мой» и тут же отвернулась от него.

– А капитана, – сказала она, – вы мне говорили вчера, граф, что знаете его еще с прошлого года, в Венгрии?.. Никанор Ильич Ранцов, – отчетливо прибавила она.

Флигель-адъютант протянул ему руку, изобразив на лице любезнейшую из своих улыбок.

– Не знаю, помните ли вы меня, но мы с вами встретились в Коморне, куда я привозил награды за дело, в котором вы приняли такое блестящее участие…

– Я что же-с… исполнять должен, – конфузливо пробормотал на это капитан, – а рота у меня действительно отличная была-с… Покорнейше благодарю за внимание! – промолвил он коротко, как бы не желая продолжать разговора на эту тему.

– Скромен, как все герои! – расхохоталась Ольга.

– Совершенно справедливо! – поспешил примолвить Анисьев, наклоняя утвердительно голову.

Никанор Ильич растерянно повел на них глазами.

– Не смущайтесь, cher capitaine, – возгласила с новым смехом барышня, – а просите лучше графа не оставить вас своим знакомством, когда вы будете в Петербурге!

– Помилуйте, очень рад, если только позволите, – поспешил сказать петербургский воин, протягивая ему снова руку.

Он при этом взглянул на Ольгу, как бы спрашивая ее глазами, следует ли ему поздравить ее с предстоящим браком.

Она чуть-чуть приподняла плечи в ответ, будто говоря: «не стоит труда» – и обратилась к нему с вопросом:

– Когда же вы едете? Сейчас?

– Сейчас, – подтвердил он.

– И мы тоже… Едемте, mon capitaine!..

– Куда это, куда? – вскрикнул изумленный Акулин.

– Домой, в город… Ведь и вы туда же, граф? Вместе и выедем…

– Так как же это? – продолжал недоумевать родитель. – А спектакль сегодняшний?

Она рассмеялась.

– Никакого спектакля нет, княгиня больна… Собирайтесь восвояси!

– Да у меня и лошадей нет, – озадаченно молвил он, – приехал я на почтовых, а своим велел только к завтрашнему утру прибыть…

– Я могу, если прикажете, довезти вас до города, – обязательно предложил Анисьев, побуждаемый к такой любезности тем все более и более возбуждающим впечатлением, которое производила на него Ольга.

Исправник был чрезвычайно польщен предложением.

– Почту себя счастливым, – пробормотал он, – если только не обеспокою вас, граф…

– Нисколько, – засмеялся тот, – коляска у меня просторная, мешать друг другу не будем…

Все они вместе вышли на крыльцо.

Уже вся уложенная, запряженная почтовою четверкой коляска флигель-адъютанта, с камердинером его в военной ливрее у дверцы, стояла в нескольких шагах от крыльца, готовая подать. За нею на козлах капитанского тарантаса виднелось румяное лицо его молодого кучера, сердито подергивавшего вожжами от скуки ожидания и самолюбия, оскорбленного надменным тоном, которым слуга Анисьева приказал ему осадить, чтобы дать проехать вперед экипажу своего барина.

Он крайне возликовал поэтому, когда сам этот «чужой барин» отдал первым делом приказание коляске своей отъехать назад и дать место тарантасу, в котором должна была занять место хорошо знакомая капитанскому вознице «исправникова дочка». Он подобрал разом вожжи, натянул, тряхнул головой так, что гречневик съехал ему прямо на правый глаз, и ухарски, будто едва сдерживая рвущихся коней, подкатил к самым ступенькам крыльца.

– Образцовая упряжка! – возгласил одобрительно флигель-адъютант, глядя на нее знатоком и ценителем.

– Ольга Елпидифоровна, что же это такое, вы в самом деле уезжаете, и никому не сказав! – раздались голоса с одной из висячих галерей, огибавших дом с обеих сторон и на которых любила во всякое время собираться молодежь Сицкого курить и болтать, лежа на расположенных там широких турецких диванах.

Толя Карнаухов мигом перекинул оттуда ноги за перила, ухватился за водосточную трубу и, спустившись по ней благополучно вниз, кинулся к тарантасу, в который только что подсадил капитан Ольгу.

– Розалинда безумной мечты, – зашептал он ей, подбегая со стороны, противоположной крыльцу, пока она усаживалась, а капитан дрожащими от счастья руками подкладывал ей под ноги какую-то подушку, – вы взаправду так и укатите в тетатете с христолюбивым воинством?

– Не правда ли, как жалко, что не с вами! – громко фыркнула она в ответ, повернувшись к нему спиной, уткнулась в угол экипажа и подняла голову.

Все они были там и глядели на нее жадно и удивленно – и Чижевский, и Шигарев, и Духонин с Факирским, и «стряпчий» Маус, и… и Ашанин, несколько побледневший, показалось ей, Ашанин, с его искристыми, «насквозь прожигающими» глазами и не то злою, не то насмешливою улыбкой на устах…

Что-то вроде сожаления или раскаяния промелькнуло у нее в душе… О чем, к кому, – она сказать бы себе не могла… да и не такова она была, чтоб останавливаться долго на разборе своих ощущений. Она на миг прижмурилась, открыла опять глаза, остановила их на капитане, робко заносившем ногу на подножку экипажа, – и проговорила нетерпеливым тоном:

– Да садитесь же скорее наконец!..

Он заторопился, сел… Она еще раз подняла голову, обвела взиравших на нее с галереи каким-то вызывающим взглядом и звонко, своим густым контральтовым голосом, крикнула им, кивнув на Ранцова:

– Господа, честь имею представить вам моего жениха!..

И тут же, обернувшись к кучеру, закомандовала уже полною госпожой и хозяйкой:

– А ты трогай и пошибче!..

Тройка дружно рванула, загремела, понеслась…

Флигель-адъютант многозначительно улыбнулся из-под прикрученных усов, степенно уселся с исправником Акулиным в поданную ему коляску и коротко отдал ямщику свое приказание – «не отставать».

– О, капитане, капитане, – загаерничал им вслед Шигарев, – о герой Венгерский, ходить тебе на четвереньках, быть тебе в ярме!..

– А я тебе вот что скажу, – с засверкавшими глазами обернулся на него Ашанин, – это единственная женщина изо всех, каких я знаю, которая способна не надоесть тебе до конца жизни!

– Еще бы! – засмеялся Чижевский. – Она тебя до этого десять раз успеет разжевать и выплюнуть…

– В этом-то и прелесть, – живо возразил московский Дон-Жуан, – в этом-то и прелесть, как ты этого не понимаешь!..

Бедный Маус ничего не сказал. Он с высоты своих правоведских прав и немецкой крови так долго привык презирать своего русского и непривилегированного ривала, что неожиданное объявление победы Ранцова над ними кинуло его в жар и подкосило ноги… Он повалился на диван беспомощно и бессильно, и надменные его воротнички, смоченные выступившим у него лихорадочным потом, повисли внезапно жалкою тряпкой кругом его длинной, худой, с большим напереди желваком, немецкой шеи…