Quibuscumque vis¹…

– Ah, cher comte! – заметалась, вскрикивая, Аглая Константиновна на своем диване, завидев входящего Анисьева. – Неужели вы в самом деле пришли проститься?..

– Непременно, княгиня…

Он сел, поглядел на нее с учтивою улыбкой и примесью к ней известной доли печали во взгляде и – промолвил:

– Я слышал, что вы себя нехорошо чувствуете (разговор, само собою, шел теперь сплошь по-французски, и мы будем стараться передать его в наиболее близком к оригиналу переводе). Позвольте мне выразить вам глубокое соболезнование по этому поводу.

Она растерянно воззрилась на него, вспомнила, что ей нужно было ^2-«expliquer» что-то ему, не нашла, что именно, и вместо «explication»^-2 откинулась в свои подушки и всхлипнула, закрывая глаза себе платком:

– Дорогой граф (cher comte), я ужасно несчастна!

Он холодно поглядел на нее, не проговорил, к некоторому ее удивлению, ни единого слова в утешение ее, и как бы, напротив, не желая дать ей распространяться на тему ее «несчастья», поспешил заговорить сам:

– Я имел честь видеть княжну, дочь вашу, и разговаривать с нею, – добавил он, напирая на это слово.

Тон речи, выражение его лица словно хлестнули нашу княгиню. Она перекинулась из глубины дивана к столу, разделявшему их, и, глядя на него, как будто намеревалась вскочить ему в самые глаза:

– О чем же был разговор этот, граф? – спросила она встревоженно.

Он передал ей подробно, отчетливо, кругло, в одних почти и тех же выражениях, с теми же благородными жестами и оттенками голоса.

Аглая не смела прерывать его, но всю ее дергало и подмывало в течение его рассказа. Она этого никак не ожидала.

«Рыцарство» его, произведшее в некоторой мере впечатление на дочь, прошло для маменьки незамеченным. Она во всем этом видела пред собою один голый, ужасающий ее факт – отказ его от руки Лины…

– Но, Боже мой, – испуганно вздрогнула она, когда он кончил, – для чего же сказали вы ей все это, дорогой граф! Разве вы в самом деле не хотите с вашей стороны того, о чем мы так дружно и горячо мечтали и хлопотали с графиней, матушкой вашею, в Риме?

– Не хочу? – вскрикнул он в ответ, самым эффектным образом вскидывая при этом глаза к потолку. – Да я почел бы себя избранным между избранными (élu entre les élus), если бы мог надеяться… Но для этого, к несчастию, – перебил он себя с легким оттенком иронии, – недостаточно моего желания… ни даже вашего, княгиня… Я счел нужным сказать княжне то, что я сказал ей, потому что всякое иное мое слово внушило бы ей окончательно отвращение ко мне, оскорбив ее в чувстве, которое другой, более счастливый, чем я, умел внушить ей… Уезжая отсюда с растерзанным сердцем (голос его послушно задрожал на этом месте), я хотел по крайней мере увезти с собою уважение княжны, вашей дочери…

Аглая захныкала:

– Я вижу, граф, что вы все узнали…

– Я понял это с первой минуты моего приезда в Сицкое, – сказал он, приподняв плечи.

– Нет, я, признаюсь вам, я ничего не знала об этом и не поверила бы этому никогда, если бы госпожа Переверзина – эта ужасная женщина! – добавила Аглая, вздымая в свою очередь глаза в потолок, – не имела дерзости явиться ко мне сегодня просить руки Лины для этого своего племянника… И вы поверьте, граф, все это она наделала!.. Моя дочь, княжна Шастунова, не может серьезно любить этого ничтожного господинчика (се petit monsieur de rien) и желать сделаться какою-нибудь Frau Professorin! Ее сбили с толку дурные советы, и когда она придет в себя, рассудит, ей станет стыдно за свое увлечение и глупость (son entraînement et sa bêtise): она поймет, что ее мать (sa mère qui l’a mise au monde) не могла согласиться на ее вздоры… Я, разумеется, отказала этой барыне наотрез. Лине это, может быть, теперь неприятно, но, поверьте, она очень скоро образумится, оценит меня и вас оценит, милый граф, я вам ручаюсь.

Он глубоко вздохнул и недоверчиво закачал головой.

– Легко сказать, трудно ожидать на самом деле. Княжна полюбила…

– Она разлюбит, дорогой граф, клянусь вам! – перебила его Аглая слезным голосом и умоляющим жестом простерла к нему руки.

– Не вижу почему, княгиня! – сказал флигель-адъютант с новым ироническим оттенком, – особенно, – примолвил он как бы про себя, – при тех условиях, в которых она находится здесь.

– Вы хотите сказать, пока эта змея и ее племянник тут?.. Но я надеюсь, что они выберутся отсюда (qu’ils déguerpiront d’ici) сегодня же!..

– Разлука так же мало может помешать княжне думать о них… о нем, как не помешает она мне скорбеть о ней и о моих потерянных надеждах, – театрально вздохнув еще раз, возразил на это Анисьев.

– Не теряйте их, милый граф, не теряйте, ради Бога! Я приму все меры, чтобы прекратить между ними какого бы ни было рода сношения! – заявляла княгиня, грозно насупливая брови.

Но он словно задал себе задачей разбивать одну за другою иллюзии чувствительной маменьки:

– Другими словами, княгиня, подвергнете дочь вашу надзору, контролю… шпионству, наконец, – извините меня за выражение! Но этим вы лишь достигнете результатов, совершенно противоположных вашему желанию, вы оскорбите княжну и, сколько я мог понять ее характер, укрепите только этим преследованием те чувства, которые влекут ее… к этому молодому человеку…

– Но как же быть, граф! – вскрикнула Аглая, багровея от досады. – Я не желаю, я не хочу дозволить ей выходить за этого господина!.. Я ей это сказала и – сдержу мое слово… Вы, милый граф, избранник мой для нее (l’homme de mon choix pour elle), и если б она продолжала не желать выйти за вас, она от меня ничего не получит…

Флигель-адъютант невозмутимо слушал, скрестив руки на груди и слегка моргая пристально направленными на нее глазами.

– Я столько же польщен, сколько и тронут вашим милостивым расположением ко мне, княгиня, – сказал он, наклоняя голову в знак благодарности, – но смею продолжать думать, что избранный вами путь не приведет к желанной вами цели… В какой мере права княжна, сделав выбор, не соответствующий видам вашим, насколько, с другой стороны, вы, ее мать, правы, отказывая утвердить согласием вашим этот выбор ее сердца, – об этом я говорить не буду… В этом случае я в некоторой мере сторона, – примолвил он с грустной улыбкой, – и потому не мог бы здесь быть, вероятно, вполне беспристрастным судьей. Я позволю себе поэтому указать вам только на положение вещей, каково оно есть в настоящую минуту. Княжна желает выйти замуж… за господина Гундурова; вы не согласны на это. Чем более будете вы употреблять усилий, чтобы заставить ее отказаться от своего намерения, тем упорнее, как всегда бывает в подобных случаях, будет она, по всей вероятности, укрепляться в нем… Так может продолжаться до бесконечности…

– Я не уступлю! – взвизгнула Аглая. – Она будет вашею женой, или ничьею!..

Лицо Анисьева приняло выражение оскорбленного достоинства:

– Позвольте заметить вам, княгиня, – промолвил он холодно и строго, – что, несмотря на все то глубокое чувство, которое внушает мне княжна, я не согласился бы никогда получить ее руку путем насилия!

Княгиня перепуганно запрыгала в своих подушках:

– Боже мой, вы не понимаете меня, милый граф!.. Я говорю, что она должна вас полюбить, непременно должна! И почему бы она не полюбила вас? Вы соединяете в себе все, что должно нравиться порядочной девушке (à une jeune fille bien née)!

Он скромно опустил глаза и качнул головой.

– Я почел бы себя счастливым и тем, – вздохнул он, – если бы княжна могла убедиться в моей бескорыстной и беотредельной преданности ей, могла бы увидеть ближе, каким пламенным чувством может исполнить она сердце даже отверженного ею… Но для этого, – примолвил он опять как бы про себя, – нужны были бы другие обстоятельства, другая обстановка…

Он приостановился вдруг, как бы не желая договаривать.

Аглая недоумело захлопала глазами.

– Что хотите вы сказать, граф?

– Здесь, – ответил он, будто нехотя, – в той рамке жизни, которая окружает княжну, мысли ее трудно оторвать от предметов, занимающих ее теперь, и мысль эта должна роковым образом (fatalement) обращаться все в том же неизбежном кругу…

Он взглянул на свою собеседницу и, как бы вдруг вспомнив, что никакой превыспренности речи она одолеть не в состоянии, он заключил просто:

– Пока вы в Сицком, княгиня, вам нечего надеяться на перемену в чувствах и намерениях княжны.

Она сразу поняла, завздыхала и таинственно замигала ему своими круглыми глазами:

– Поверьте, милый граф, я бы завтра же в Петербург переехала, если бы не любезный мой деверь, который об этом слышать не хочет…

Она оглянулась невольным движением и примолвила шепотом:

– Я должна вам сказать, что он же главным образом и поддерживает Лину в ее упрямстве.

Анисьев чуть-чуть повел углами губ, как бы желая выразить, что он об этом знает, и медленно проговорил в ответ:

– Могут случиться обстоятельства, которые заставят князя переменить образ его мыслей.

Аглая вопросительно уставилась на него.

– Какие же это обстоятельства, граф? Ларион ненавидит Петербург и согласился бы жить там только по нужде, если бы поступил опять на службу… Но он ужасно горд и ни за что не станет просить об этом!

– Может сделаться и без его просьбы, – словно уронил флигель-адъютант, пуская в ход свою многозначительную улыбку.

Фарфор, хрусталь и серебро стоявшего еще на столе чайного сервиза внезапно затряслись и зазвенели от напора дебелых прелестей княгини, нажавшейся всем телом на поднос, в избытке охватившего ее волнения. Она вся съехала с дивана и, протягивая через стол руку к своему собеседнику, залопотала прерывающимся от радости и нетерпения голосом:

– Ради Бога, дорогой граф, не томите меня, – вы верно знаете что-нибудь! Его хотят опять пригласить на службу, да?..

Улыбка мгновенно сбежала с его губ, лицо приняло обычное ему, холодное, сдержанное выражение.

– Я ровно ничего не знаю, княгиня, – сказал он официальным тоном, – я выразил одно мое, лично мне принадлежащее предположение, основывающееся единственно на блестящей репутации князя, деверя вашего, как государственного человека, которую оставил он по себе в Петербурге… и о которой, не было бы ничего удивительного, если бы вдруг вспомнили в высших сферах сегодня или завтра… Я осмелюсь покорнейше просить вас ничего далее этого простого соображения не искать в моих словах…

Она закачала недоверчиво головой.

– О нет, милый граф, я уверена, что вы знаете что-нибудь более положительное, – вы так хорошо поставлены при Дворе (vous êtes si bien en Cour)!

– Повторяю вам, княгиня, что я ничего не знаю, – досадливо, почти резко отвечал он на это, – и мне приходится очень сожалеть, что вам угодно непременно давать словам моим произвольное… и – позвольте мне прибавить – неприятное для меня толкование.

Но Аглая уже неслась головой вниз и никаких отговорок принимать не хотела.

– Я вижу, милый граф, что вы не хотите мне сказать, потому что я женщина и вы боитесь моего язычка. Но вы меня еще не знаете, я умею молчать, как могила, когда нужно, и вот вам самое лучшее, кажется, доказательство: то, о чем мы сговорились с графиней, матушкой вашею, в Риме, я сумела сохранить в тайне целые полтора года и не сказала ни Лине, ни Лариону, и он даже теперь узнал об этом не чрез меня, а чрез приятеля своего, графа, которому писал ваш дядя.

Анисьев пристально глядел на нее все время… Осторожность его сдалась на убедительность этого аргумента:

– И все-таки я ничего не скажу вам, княгиня! – засмеялся он… – По принципу, по принципу! – добавил он так же весело. – Я никогда ничего не говорю ненужного. А это пока не нужно! Вам будет достаточно пока знать, что «перемена жизни», как говорят гадальщицы (он сказал это, смеясь, по-русски), – вещь, для вас возможная в более или менее непродолжительном времени… Но знать это должны вы только про себя, – молвил он, принимая опять вид озабоченный и строгий, – если бы князь Ларион проведал как-нибудь, что вам что-либо известно, он бы тотчас же заподозрил нас с вами в заговоре, принял бы, пожалуй, с своей стороны какое-нибудь неожиданное решение… а это могло бы скомпрометировать и не меня одного! – досказал флигель-адъютант, сопровождая эти слова таким мрачно-значительным взглядом, что Аглая Константиновна от испуга прижалась к сиденью своему, как будто намеревалась продавить его до самого дна.

Она уже не смела ничего дальше спрашивать и глухо повторила только:

– Я могила для секретов, граф, могила, могила.

Он учтиво наклонил голову и продолжал опять:

– Смею думать, что, ввиду того, что может случиться, вам можно было бы, княгиня, принять по отношению ко княжне, дочери вашей, образ действий выжидательный, так сказать, и примирительный; другими словами, как бы забыть о ее… забыть о причинах вашего недовольства ею, не напоминать ей о них и не вызывать ее таким образом на новые… прения с вами. Княжна слишком благовоспитанна, чтобы предпринять что-либо серьезное против вашей воли, и вам поэтому особенно беспокоиться нечего… Если бы, однако, – поспешил он прибавить, чуть-чуть сморщив брови, – вы заметили какие-нибудь угрожающие симптомы (quelques symptômes alarmants), то вы всегда найдете хороший совет у моей матушки… Ведь вы, надеюсь, будете продолжать переписываться с нею?

– О, непременно!.. А что лучше было бы, милый граф, – это, раз она уже в Петербурге, если б она могла сама приехать теперь сюда?

– Я об этом думал одну минуту, – возразил он раздумчиво, – но нахожу это положительно непрактичным. Матушка, кажется, никогда не сходилась с князем, деверем вашим, и приезд ее сюда тотчас же возбудил бы его подозрения. А этого надо положительно избегать… Нет, княгиня, будем ждать лучшего от времени и перемены места… Быть может – и ждать долго не придется! – примолвил он со мгновенно блеснувшим взглядом. – А затем позвольте проститься с вами, – сказал он, вставая и обходя стол, чтобы поцеловать ей руку.

Она вскочила с места.

– Милый граф, позвольте обнять вас… как сына, – шепнула она ему на ухо, закидывая ему руку за шею и припадая к его плечу.

Он приложился раздушенными усами к жирной ее длани, изобразил на лице своем некое подобие сердечного умиления и направился к двери.

– Я провожу вас до лестницы, – объявила Аглая, идя за ним.

– Что вы, что вы, княгиня! – вскликнул он, оборачиваясь и вспоминая рекомендацию Ольги Елпидифоровны. – Вы забыли, что вы больны; вам не на лестницу, а в постель надо… Непременно в постель, я вам советую…

И он исчез за портьерой.

Она закивала головой ему вслед, вернулась к своему дивану и торопливо зазвонила. Явившемуся Финогену она отдала приказание принести новый чайник с кипятком и «сейчас, сейчас отыскать и просить к ней Евгения Владимировича»…