Как будто чует жизнь двойную,

И ей обвеяна она¹.

Хорошо было в саду, под развесистым кленом, на той каменной скамье у фонтана, на которой, глубоко задумавшись, сидела теперь наша барышня в ожидании капитана… Капризными, перебегающими узорами ложились кругом нее свет и тени на красный песок дорожек, на густую зелень нескошенных трав; полуденные лучи, будто играя и радуясь, разбивались радужными брызгами в пыли высоко бившего пред нею водомета. По горячей лазури неба бежали веселые белые облачка с опаловыми отливами краев… Природа ласкала, нежила, убаюкивала, словно звала она все живущее уйти в безбрежную ширь божественной красы своей и покоя…

Ольга сидела, охваченная неожиданно этою таинственною, обаяющею силой… Мысль как бы замерла в ней. Она знала, что ей надо было думать о чем-то очень для нее решительном и важном, – и не могла… Нервы ее, крайне возбужденные чрезмерным расходом энергии, только что потраченной ею, как бы распускались теперь в ощущении какого-то странного самоотчуждения. Пред нею бежали картины, воспоминания едва пережитой ею действительности, и это была для нее теперь будто чья-то посторонняя действительность, чей-то давно прочтенный, не интересный для нее роман. Сцена с княгиней, минувшая ночь с изведанными ею впервые безумными ласками, погром надежд, которыми долго жила она, новая, возникающая пред нею будущность – все это сливалось во что-то, чего значение было как бы чуждо и не нужно ей и проносилось мимо нее, как случайная пена струи, уносимой течением… И ново, и жутко, и сладко было для нее это внезапное ощущение безучастия, оцепенения личной жизни, и будто целая вечность, казалось ей, уже успела пройти между этим и тем чем-то мимо бегущим и «ненужным»…

Заскрипевшие по песку шаги пробудили ее наполовину… Она медленно, неохотно повернула голову…

Капитан Ранцов робко приближался к ней, облеченный в светлые летние ткани и голубой галстук, и в фуражке с красным военным околышем над гладко причесанными висками.

Все разом вернулось в голову Ольги… «Вот она опять жизнь»… Она глубоко вздохнула и провела по лицу рукой.

Но помириться с таким пробуждением она в первую минуту была не в силах. Не благосклонен был взгляд, которым взглянула она на своего пламенного обожателя.

– Вы опять в этой фуражке! – встретила она его этими словами. – Сколько раз говорила я вам, что одно из двух, или военное, или штатское, а что при партикулярном платье носить эту штуку на голове – в высшей степени mauvais genre!

– И не ношу никогда-с, окромя в вояж если ехать куда-нибудь, – конфузливо и печально ответил на это он, стоя пред нею с опущенными глазами.

– А вы хотите ехать?.. Да, я слышала… И это из-за меня? – насмешливым голосом спросила она, помолчав.

Он помолчал тоже и проговорил затем как бы со внезапною решимостью:

– Так что ж, Ольга Елпидифоровна, уж лучше совсем не видеть, чем такие муки терпеть!

Она засмеялась:

– Это потому, что я сказала вам, что не каждый день праздник?

– Это-с… и прочее, одно к одному… Потому с вами, Ольга Елпидифоровна, не знаешь никак, когда милость, когда гнев, и угодить вам чем можно… То есть просто подойти как к вам не знаешь, ей Богу!.. А уж что бы дал, кажется, – дрогнувшим голосом промолвил капитан, – чтоб успокоить вас, чтобы не гневались вы и не резали понапрасну! Каждое слово ваше для меня бесценно, малейший то есть каприз ваш был бы счастлив исполнить, лишь бы настоящее с вашей стороны поощрение…

Ольга взглянула на него опять и как будто в первый раз увидела глаза его, темные, глубокие, с мужественным очерком бровей и выражением почти детского простодушия и доброты…

– Вы меня очень любите, Никанор Ильич? – проговорила она с медленною улыбкой.

Он весь вспыхнул:

– Отвечать даже на это бесполезно, – вскрикнул он, – потому сами, кажется, довольно должны это видеть! В воду сейчас по первому вашему знаку кинусь и за счастье почту!

– Это так и следует, когда любишь, – одобрила Ольга. – А помните ли, что я сказала вчера вам в мазурке?

– Это, то есть, что я выучился ее в Польше танцевать? – спросил он наивно.

– Нет, а что я испытываю вас, хочу знать наверное, насколько я могу рассчитывать на вашу любовь?

– Как не помнить?

И он вздохнул всею грудью. Она еще раз примолкла на минуту.

– Испытание кончено, – выговорила она затем, – я вам верю. Берите!..

И она протянула ему руку.

Он схватил ее, недоумело, испуганно глянул ей в лицо…

– Берите, – повторила она, слабо усмехаясь, – совсем!..

Он вскрикнул, зашатался, схватился за розовый куст, у которого стоял, наколол себе им пальцы и упал на скамью подле Ольги, зарыдав рыданием безмерного, невыносимого счастия…

– Совсем? Это наверное, не перемените? – мог только произнести он, судорожно прижимая руку ее к своим губам.

Ольга была тронута… И вдруг все лицо ее запылало нежданною краской: ей вспомнились огненные глаза Ашанина, его жгучие поцелуи…

– А вы держите крепко!.. надо мною воля нужна! – почти бессознательно вырвалось у нее…

Но она тотчас же вернулась к иному:

– Слушайте, Никанор Ильич, – поспешно заговорила она, – я не люблю ничего откладывать: свадьбу… Ах, я и забыла, в этом месяце уж нельзя – Петровский пост…

– Двадцать девятого числа кончается… Через три недели ровно можно… – Он глядел на нее между тем и говорил себе мысленно: «Господи, дай только, чтоб это не был сон»…

– Я согласна, – сказала Ольга, – и на свадьбе никого, никакого парада, и прямо из церкви к вам в Рай-Никольское. У вас ведь там хорошо, вы говорили?

– Хоть сейчас вам въехать! Потому я, как по вашему обещанию, все ожидал, что вы приедете ко мне с Елпидифор Павлычем на денек, на два, так у меня все заново отделано; кабинет для вас даже особый и фортепиян новый, прямо из Петербурга, даже никто еще пальцем не притрогивался…

– И сад, не правда ли, большой, тенистый? – спросила она со внезапным возвратом задумчивости.

– На десяти десятинах, стареющий, дубы в два обхвата человеческие; еще с прошлого года выпланировал я его вновь и в порядок привел, потому у покойного владельца в полном запущении оставлен был…

– И я буду уходить туда, когда мне вздумается, и мне никто мешать не будет, – промолвила как бы про себя Ольга, – я вот тут сидела сейчас совсем одна… и так хорошо было, точно уносило куда-то… Со мною это бывало иной раз, когда я пою… точно собою перестаешь быть… Только это опять еще другое чувство…

Капитан глядел на нее, бесконечно любуясь ею и откликаясь всею душой на произнесенные ею слова. Он не подозревал в них тайного смысла; он с радостным биением сердца говорил себе, что она, она будет ходить по этому его старому саду в Никольском, куда, бывало, уязвленный или осмеянный ею, уезжал он от нее и тоже «переставал быть собою», лежа в траве по целым часам, вздыхая, плача и мечтая о ней до одурения…

Но иным ветром опять тянуло уже в подвижном воображении его возлюбленной:

– А на зиму в Петербург! – выговорила она коротко и решительно.

– В Петербург? – изумленно повторил он.

– Да, непременно! Нечего нам с вами гнить в провинции, ничего не делая. Вы еще молодой человек, имеете состояние… Я хочу, чтобы вы служили, придворным сделались…

– Я придворным! – даже перепугался капитан. – Где же мне, помилуйте!

– Ничего не «где же мне»! – передразнила она его. – Будете, как все. Только слушайтесь меня всегда во всем; я дурного вам не посоветую. Ведь у нас теперь все общее должно быть, одни интересы… Как это говорит пословица? Муж, жена – одна сатана!

Она расхохоталась и как бы обняла его всего при этом мгновенным взглядом, ласковым чуть не до нежности…

– Ольга Елпидифоровна… Ольга! – вскрикнул он, загораясь весь. – Мы теперь перво-наперво жених и невеста, так уж позвольте!..

Он протянулся к ней.

Она отклонила голову на сторону и уперлась рукой в его губы:

– После, после, со временем!.. А теперь слушайте! Я ни часу больше не хочу оставаться здесь. Княгиня заболела, вы слышали; спектакль отложен… да и вряд ли когда будет. Делать здесь нечего, надоело!.. Я хочу сейчас домой. Отца нет, да если он и приедет, я с ним в его скверном тарантасе не поеду. А у вас лошади готовы… Это у вас новая тройка? Вы все на серых ездили прежде!..

Он не успел ответить. Она вскочила с места:

– Погодите меня здесь десять минут! Я сбегаю к себе в комнату взять свое главное необходимое – за остальным всем пришлю потом – и вернусь сейчас. Вы повезете меня на своих гнедых в город… Сами мы господа теперь, не уступим всяким князьям здешним! – вскликнула она во мгновенном порыве. – Так что ли, mon capitaine²?

– Ни единой царице не уступить вам, красавица моя неописанная! – ответил он на это, пожирая ее страстными глазами. Она вскинулась и побежала.

– «Прощай, прощай, прощай, и помни обо мне»! – зазвенела она на ходу громким смехом, передразнивая похоронный голос, которым Ранцов произносил эти слова в те первые дни, когда навязана ему была ею роль тени в «Гамлете»…

Она давно уже исчезла за дверями дома, а капитан все еще улыбался ей какою-то словно пьяною от блаженства улыбкой… Он встал со скамьи, поднял глаза к небу, повел ими затем кругом себя, улыбнулся еще раз, уже с видом человека, которому целый мир теперь обязан завидовать и поклоняться, и, расставив свои длинные пехотные ноги в форме буквы А, а руки стремительно опустив в карманы брюк, внезапно запел фальшивым, но внушительным басом:

Это был куплет из «Молодого грека», не то чувствительного, не то бравурного романса, пользовавшегося большою популярностью в среде тогдашней армии и принадлежавшего, как видит читатель, к тому специальному репертуару вокальной музыки, который, сохраняясь и поныне, может по преимуществу быть назван офицерским…