На целый час позднее обыкновенного проснулась на другой день аккуратная княгиня Аглая Константиновна и после обычных омовений, облекшись в широкий утренний пеньюар, уселась причесываться к зеркалу и потребовала к себе Витторио со счетами. Итальянец явился с вытянутым и строгим лицом, заранее предчувствуя бурю и готовясь к ней…

Действительно, княгиня так и ахнула, взглянув на цифру поданного им расхода за минувший день: на один стол с винами истрачено было более полуторы тысячи рублей, одного шампанского выпито до ста бутылок…

– ^1-А la campagne! – вскликнула Аглая, ужасаясь почему-то, что в деревне можно было пить столько же, сколько в городе. – Il n’y а que les Russes capables de ça^-1!

Прибавляя к этому издержки на театр, освещение и иные второстепенные расходы, вчерашний день обходился ей в четыре тысячи рублей с лишком.

– ^2-Seize mille francs! – перевела она себе громко по-французски, воззрясь укорительно на безмолвно стоявшего пред нею Витторио. – C’est effrayant^-2!

– Tout est cher dans ce pays³, – проговорил с достоинством мажордом, приподнимая плечи.

Началось слишком знакомое ему и надоевшее ему до смерти кропотливое, сопровождаемое всякими взвизгиваниями и придирками перебирание княгинею каждой копейки его счетов, кончавшееся обыкновенно тем, что выведенный из терпения итальянец объявлял ей, что если madame la princesse сомневается в его бескорыстии и усердии, он с своей стороны готов сегодня же отойти от нее, а madamela princesse, испугавшись этой угрозы, принималась улыбаться и томно упрекать его за его «mauvais caractère»⁴, после чего брала перо и с неизменным вздохом подписывала ордер о получении им уплаты по счетам из ее конторы.

То же произошло и теперь, с тою только разницей, что ввиду значительности суммы княгиня вздохнула так, как будто вздох этот исходил уже не из груди, а из самого желудка ее, и молча, забыв упрекнуть Витторио в его «дурном характере», подписала его счета и меню повара и отпустила величественным мановением руки.

Затем, оставшись одна со своими горничными, Аглая Константиновна, поводя мелким гребнем по своим густым, «en arc de Cupidon» бровям, стала рассуждать, что день рождения Лины обошелся ей так дорого, что она затеяла этот театр и танцы из-за того только, чтоб иметь предлог пригласить в Сицкое «се jeune comte», который так неожиданно вчера за ужином объявил ей о своем отъезде… При этом воспоминании черепаховый гребешок тревожнее замахал по «arc de Cupidon» Аглаиных бровей: ее ужасала вся та экстраобычная умственная работа, которая ожидала ее в этот день… Ей предстояло непременно объясниться с ним, «lui expliquer tout cela»⁵… Ho, к несчастию, она до сих пор никак не могла составить себе понятие, что именно это «cela», что должна она объяснить ему, а потому перешла к соображению о том, почему Лина не танцевала с ним мазурки вчера и что может ли в самом деле быть, чтоб этот ^6-«jeune comte, un si beau parti» ей не нравился?.. «Il faut aller au fond des choses»^-6, – с некоторою мрачностью говорила себе наша княгиня, предвидя, что для этого надо поговорить серьезно с дочерью, – чего она из какой-то инстинктивной боязни избегала всегда, когда могла это сделать… Внезапная мысль осенила вдруг многодумную голову ее:

– Прежде всего надо спросить Ольгу. C’est une fine mouche⁷, она наверное все знает!..

И, обратившись к первой камеристке своей «Lucrèce», закалывавшей ей косу шпильками:

– Сходи сейчас к Ольге Елпидифоровне и попроси их ко мне! – сказала она.

Горничная вернулась с ответом, что «Ольга Елпидифоровна еще почивают и не велели себя будить к первому завтраку, потому очень устали от танцев и должны играть на театре сегодня вечером, – а в будуваре Надежда Федоровна и спрашивают, могут ли видеть ваше сиятельство?»

Княгиня слегка нахмурилась:

– Первый завтрак я велела сервировать сегодня в двенадцать часов: могла бы, кажется, подняться к этому времени… А Надежде Федоровне скажи, чтобы подождала – я выйду, – примолвила Аглая, допускавшая не всех к тайнам своего туалета. – А мои шлейфы и прочее, что я давала им двум надевать вчера для театра, получила ты в целости?

– В аккурате, ваше сиятельство… И от Евгения Владимировича Зяблина бриллианты и все прочее сейчас все принесли по счету.

– Ну, у этого не пропадет ничего…

И стоявшее пред нею зеркало отразило не то счастливую, не то смущенную улыбку, заигравшую при этом имени на крупных губах Аглаи.

– Первеющий барин насчет всего-с, – прошептала на это, даже прижмурившись от избытка чувства, насквозь видевшая свою барыню невысокая, с плутовским выражением курносого, недурного лица и непомерно развитою грудью, прожженная, что говорится, «Lucrèce»…

– Что вам, ma chère? – спросила затем, окончив свой туалет и входя в будуар, княгиня ожидавшую ее там Надежду Федоровну. – Ah, mon Dieu, что с вами, вы больны? – вскрикнула она даже, внезапно пораженная восковым цветом губ, желтизною лица и опухшими веками стоявшей пред нею особы.

– Я две ночи не спала и… извините, princesse… не могу стоять, – разбитым голосом проговорила девица Травкина, бессильно падая в кресло, с которого только что встала поклониться княгине.

– Ah mon Dieu, вы совсем, совсем больны, – испуганно возгласила та, – надо скорей за доктором… Велите сейчас, ^8-je vous prie, запрячь старую маленькую коляску и послать за ним в город. Ему надо непременно посмотреть вас. Vous avez peut-être quelque maladie contagieuse^-8!..

И она всем грузным телом своим подалась назад, как бы собираясь бежать…

– Не тревожьтесь, княгиня, – с горько-ироническою улыбкой возразила Надежда Федоровна, – болезнь моя не заразит никого из счастливых вашего дома… Я не телом, я душой больна, – добавила она чуть слышно, – за доктором посылать бесполезно, но я была бы вам очень благодарна, если бы вы мне дозволили велеть запрячь коляску… или какой вам угодно экипаж, для меня собственно…

– Для вас? Вы хотите ехать? Куда?

– До ближайшего места, где я могла бы взять почтовых или нанять лошадей в Москву…

– В Москву? Mon Dieu, mais pourquoi⁹? – ошеломленно спрашивала Аглая Константиновна.

Компаньонка приложила руку к груди, вздохнула, низко опустила голову и, вскинув ее чрез миг опять вверх, взглянула прямо в глаза княгини, как бы желая не упустить ничего из того впечатления, какое должны были произвести ее слова:

– Я пришла проститься с вами, княгиня… проститься навсегда, – повторила она, подчеркивая.

– Проститься! Vous nous quittez¹⁰!

– Да, я не могу… я должна, я обязана! – торопливо повторяла девица Травкина, как бы заранее протестуя противу всякого уговаривания ее остаться.

– Я не понимаю, ^11-се que vous entendez par là, ma chère Надежда Федоровна, – промолвила, надув губы, княгиня, – j’ai toujours été très polie с вами, жалованье ваше вы получали даже всегда вперед, et deux fois l’un de très beaux cadeaux toujours^-11…

– Я вам очень благодарна, очень благодарна вам и всем вашим, – прервала ее та, – и поверьте, что решение мое оставить вас нисколько не происходит от того, чтобы мне было дурно здесь… Мне многое здесь дорого было, – искреннее чувство зазвучало рыданием в голосе бедной девы, – я любила Лину, как сестру… и никогда, никогда ее не забуду… А ваши подарки, – как бы припомнила она с новым взрывом горечи, – я их оставлю, раздам в вашем же доме… Там, куда я иду, там этого ничего не нужно…

– Не нужно? – Княгиня даже вспыхнула вся. – Вы надеетесь, что вам будут давать там больше, чем я, et que vous pouvez faire fi de mes cadeaux¹²?

Надежда Федоровна не то печально, не то презрительно пожала плечами:

– Бог дает то, чего не в состоянии дать никто из живущих, – проговорила она, подымая с некоторою театральностью глаза в потолок, – он дает страждущей душе успокоение и мир… Я иду в монастырь, княгиня! – заключила она как бы через силу…

Круглые зрачки Аглаи Константиновны непомерно расширились:

– В монастырь! – повторила она. – Vous voulez entrer au couvent¹³?..

Надежда Федоровна молча повела головой сверху вниз. Та поглядела на нее, поглядела и вдруг сообразила:

– ^14-C’est encore се Hamlet, je suis sûre, который посылает всех в монастырь! – вскликнула она, всплеснув руками. – Надежда Федоровна, ma chère, я вас считала всегда такою умною!.. Я даже не понимаю, как слова d’un personnage какой-нибудь драмы, – des conseils très bêtes qu’il donne, я нахожу, quoique la pièce soit de Shakespeare, как это может сводить вас с ума и заставляет делать une bêtise comme cela^-14!..

Как ни была мало расположена к веселости Надежда Федоровна, но эта комическая речь вызвала невольную усмешку на ее поблеклые губы.

– Гамлет никакого влияния на меня не имел, княгиня, – тихо промолвила она тоном горестной шутки, – в нем нет той любви, которая заставляет принимать те или другие слова человека на веру.

«Ah, mon Dieu, – пронеслось теперь в голове Аглаи новое умозаключение, – elle est amoureuse de се monsieur Goundourof»¹⁵. Она воззрилась участливыми глазами на сидевшую пред ней перезрелую девицу и заговорила тем мягким, увещевательным голосом, каким говорят с больными или с детьми.

– ^16-Mais aussi, ma chère Надежда Федоровна, зачем же требовать невозможного!.. Il faut être raisonnable! Вы хотите, чтобы человек вас любил. Mais songez donc, он гораздо моложе вас, et puis malheureusement^-16 у вас гроша нет, ma chère…

Болезненным лихорадочным румянцем покрылось все лицо бедной девы. «Это об Ашанине; княгиня все знает, Ольга передала ей все!» – поняла она…

Она поднялась на ноги:

– Пощадите меня, княгиня!.. Упреки ваши бесполезны… Я покидаю ваш дом!..

– Mais, ma chère, я вас ни в чем не упрекаю! – растерянно возразила Аглая. – Les sentiments sont permis à tout le monde¹⁷… Если вы желаете, впрочем, непременно оставить меня, – перебила себя она, принимая снова обиженный вид, – я вас не могу удерживать насильно. Я только надеюсь, что вы останетесь, пока я найду кого-нибудь заменить вас?

– Ни одного дня, ни одного часа долее! – пылко вскрикнула Надежда Федоровна. – Если вам не угодно будет приказать дать мне сейчас лошадей, я пешком убегу отсюда…

И шатаясь, неверными, но быстрыми шагами она вышла из будуара… Добравшись до лестницы, она от изнеможения должна была присесть на ступеньку:

– Смирения, Господи, о смирении молю тебя, Отец небесный! – прошептала она, сознавая, что этого «смирения», которое так красиво рисовалось пред нею пред входом в будуар княгини, не хватило у нее на все течение предыдущего разговора, и чувствуя вследствие того смертельную охоту заплакать… Но слезы не пришли на этот раз: она словно все их выплакала за эти два дня… Она встала и, тяжело опираясь рукой на перила, поднялась в верхний этаж. Она шла к Лине – прощаться…

– ^18-L’amour lui а complètement tourné la cervelle! – раесудила княгиня, проводив глазами бедное создание, уходившее во мрак кельи от жизни, от которой ждала она действительно только «невозможного» романа… – Mais quelle indélicatesse! – сказала себе затем Аглая. – Оставить меня так, вдруг, когда у меня еще никого нет в виду на ее место… Надо будет сказать Ольге, чтоб она теперь разливала чай et tout le reste… Ho эта Ольга et une dormeuse et une étourdie: она никогда не будет так аккуратна… Только что встала я сегодня – и уже две такие неприятности: се gros comte^-18 de Vittorio и вот это опять…

И Аглая Константиновна, раздумчиво сжав брови, закачала своею жирною, лоснившеюся головой… Несчастная, она и не догадывалась, что это все были одни цветочки в сравнении с теми ягодками, которые ожидали ее в этот день…

На низеньком столе у низенького дивана, обычного места ее сиденья, вошедший с подносом личный камердинер ее сиятельства, имевший один из слуг право проникать в святилище ее внутренних апартаментов, уставлял в это время чайный прибор со всеми его принадлежностями. Княгиня машинально повела взглядом в эту сторону, и набежавшие морщины наполовину сгладились с ее чела. Этот объемистый, круглый, сверкающий своею серебряною гладью tea kettle[54] с весело пылавшим под ним в канфорке спиртовым огнем, вызвал в ней мысль о Зяблине, с которым неизменно пила она чай в эти часы.

«Il n’est pas encore l໹⁹, – подумала она и только что собралась приказать камердинеру «сходить за Евгением Владимировичем», как дверь из будуара в «ситцевый кабинет» полуотворилась и кто-то выглянул из-за нее…

– Entrez, entrez²⁰! – громко возгласила княгиня.

– Можно? – спросил чей-то голос, но это не был голос Зяблина.

Княгиня прищурилась и привстала…