Откровение это так подняло настроение нашей княгини, что она восчувствовала какой-то внезапный прилив необычайного благоволения ко всему ее окружающему и желание тут же выразить это на деле… Гости ее доедали сладкое, ужин кончался. Трапезные обычаи, виденные ею в незабвенном Шипмоунткасле, пронеслись в ее памяти… Она встала и, широко озираясь кругом, громко проговорила:
– 1-Messieurs les hommes, à’ l’anglaise, можете, когда уйдут дамы, оставаться здесь курить et boire du champagne-1, кому угодно!..
Среди грохота отодвигавшихся стульев послышались смех и возгласы одобрения со стороны «господ мужчин». Сенька Водоводов кинулся с другого конца столовой целовать ее ручку.
– Вы, княгиня, мать утех, радостей и всякого человеческого благополучия! – вопил он, надрываясь своим диким хриплым хохотом. – Позвольте жженку устроить!
– 2-Je ne sais pas се que c’est, но позволяю! – величественно произнесла она. – Если что нужно, adressez vous à Vittorio-2.
Дамы направлялись к ней благодарить и прощаться.
– Merci, merci, princesse, за восхитительный день, который провели мы у вас сегодня! – чуть не с умилением, закатывая глаза и любезно пожимая ей руку, говорила княгиня Додо.
И, обращаясь к стоявшему подле графу Анисьеву (в первый раз в течение всего дня):
– Я понимаю, что для этого можно, как вы, приехать сюда нарочно с края света! – отпустила она. – Женни, мы сейчас едем!
И она повелительно взглянула на дочь.
– 3-Et vous, ma poétique enfant (это уже относилось к Лине), – вы ужасно устали, n’est-ce pas-3?
– Да, очень, – сказала невольно княжна.
– Ах, Боже мой, что же вы тут стоите! После всего, что вы должны были перечувствовать сегодня, вам необходим покой. Mais renvoyez la donc, princesse4, вы видите, как она бледна!
– C’est vrai, vous êtes très pâle, Lina5, – проговорила Аглая, только теперь замечая изнеможенный вид дочери.
– 6-Affreusement pâle! – жалостно заголосила опять княгиня Додо. – И при ее деликатном сложении… – Ступайте, ступайте, моя прелестная, не с нами же вы будете faire des façons-6…
– Пойдем, Лина, я отведу тебя; я там у тебя оставила всякое мое добро! – вскликнула Женни, кидаясь страстно обнимать ее; она вся еще была под обаянием сладостных вещей, наговоренных ей Чижевским, и ей нужен был предмет, на который могла бы она теперь излить всю переполнявшую существо ее нежность.
– Вы, надеюсь, не заставите нас с отцом дожидаться вас? – тут же выговорила ей княгиня Додо тем кислым тоном, с которым неизменно обращалась она к дочери.
Лина простилась с нею, с матерью и двинулась к двери столовой рядом с обвившею ее за талию крупною и блаженствовавшею Женни.
Они поднялись на лестницу… Над ними на площадке, ярко озаренный бившим на него светом люстры, показался Гундуров, выходивший со шляпой в руках из пустынных теперь покоев бельэтажа.
Он бессознательно остановился, увидев княжну.
Женни быстро наклонилась к ее уху:
– Lina dear7, ведь это он, твой, правда?..
Лина не отвечала, и только рука ее теснее прижалась к глади дубовых перил, за которые держалась она, всходя на лестницу, чтобы не упасть от усталости.
– Принц Гамлет, откуда вы, из Англии? – со смехом крикнула ему снизу Женни (Чижевский успел представить его ей во время бала).
– Я искал свою шляпу, которую оставил здесь в гостиной…
Обе добрались до площадки.
– Вы не ужинали? – спросила Лина.
– Д-да… Конечно… ужинал, – несколько растерянно ответил он.
– Я вас не видела, – робко проговорила она.
– Нет, я был там… Я сидел далеко от вас… но я вас видел, княжна…
Слова видимо с трудом выпадали из его уст.
«Их надо оставить одних. Им уже верно есть, что сказать друг другу», – великодушно решила вдруг в голове своей Женни:
– Лина, ты устала, отдохни здесь, а я сейчас добуду у тебя мой бурнус и перчатки, et je descends8!
Она разом прыгнула с места и понеслась вверх, в третий этаж.
Наши влюбленные остались одни, друг против друга, оба с опущенными от смущения глазами, оба с невыносимо трепетавшим сердцем в груди.
– Елена Михайловна, простите мне! – заговорил первый Гундуров. Он был полотна бледнее…
– Я не сержусь на вас, – медленно промолвила она. И ее лазоревые глаза заискрились, как две загорающиеся звезды под ее поднявшимися на него ресницами.
– Вы не сердитесь? – повторил он, погружаясь всем взглядом в эти глаза, светившие ему теперь таким божественным, всепрощающим пламенем. – Вы забыли те бессмысленные слова, которые грешный язык мой произнес пред вами там, на сцене?.. Какое-то безумие охватило меня там, княжна… Недаром, видно, дается близкое общение с этим опасным типом Гамлета, – промолвил Гундуров, чуть-чуть усмехнувшись, – невольно заражаешься его нездоровьем, его сомнениями, его ожесточением… Вы не сердитесь, а я в моем явлении с вами так грубо, дерзко, так субъективно передавал его жестокие слова… а потом… И вы… вы не были в силах продолжать после этого, доиграть роли… Не так ли?..
Она молча повела головой, продолжая глядеть на него все с тем же лучистым, всепрощающим пламенем глаз.
– О, Елена Михайловна!..
Шляпа выпала у него из рук, и он, горя неодолимою краской стыда, закрыл себе ими глаза.
– Вы были взволнованы… вам пришлось слышать такие вещи… Я понимаю, что вы могли оскорбиться ими, – сказала она как бы в извинение его пред ним самим.
– Да, слышал, – вскликнул он горячо, – слышал и непростительно принял их к сердцу. А теперь готов был бы, кажется, с радостию выслушать их опять и казниться ими. В этих оскорбительных словах есть правда, Елена Михайловна, жестокая для меня правда: я недостоин вас!..
Веки ее беспокойно и болезненно заморгали… Он заметил это и продолжал с возрастающею горячностью:
– Недостоин вашего милосердия, вашего нравственного совершенства… Если бы вы знали, как гадок я кажусь себе пред вами.
Она улыбнулась… и какою улыбкой!..
– Это мне знать, «гадки» ли вы, – прошептала она, вся зардевшись.
– Елена Михайловна, – заговорил он, задыхаясь, – я не знаю, что ожидает нас, какие испытания суждены мне… и вам, но знайте, что я сумею теперь перенести все, все, сумею «терпеть и не роптать» (это были ее слова ему накануне). Я ваш, ваш, ваш…
– Навсегда? – промолвила Лина, и все лицо ее озарилось выражением безмерного счастья.
– До последнего моего вздоха!..
Она протянула ему руку… Он страстно прижался к ней губами…
– Вот и я, вот и я! – на голос Гунглевой польки пела на возвратном пути Женни Карнаухова, спускаясь с верхнего этажа.
Гундуров поспешил поднять свою шляпу.
«Он верно стоял сейчас перед нею на коленях, – решила тут же мысленно крупная княжна, – ах, как жаль, что я этого не видала!..»
– Ну, прощай, Лина, – начала она целоваться с нею, – спи хорошо, золотые сны видь! Надеюсь как-нибудь урваться опять к тебе приехать; I have so much interesting to tell you[50], – прошептала она ей на ухо. – 9-Bon soir, prinee Hamlet, – она подала Сергею руку, – и с вами, надеюсь, до свидания… Вы куда теперь, вниз, в столовую? Там теперь идет, должно быть, un léger-9 кутеж.
– Я до кутежей не охотник, – сказал он.
– Фи, как стыдно! – вскрикнула Женни. – Это очень нехорошо, когда мужчина скромен, как девушка! Если б я не была женщина…
– Вы были бы нехороший мужчина? – засмеялся Гундуров.
– Именно, именно!.. Да вы презлой – я это очень люблю… Ну, пойдемте, довольно вам любезничать! Good night, Lina dear10! Я увожу твоего кавалера до границы наших mamans, а там отпущу его кутить в мужчинское царство. Прикажи ему непременно de se donner une petit pointe11 в честь твою и здравие!..
– Прощайте, Сергей Михайлович, – сказала Лина, счастливо улыбаясь всей этой болтовне, – до завтра!..
Когда она вернулась в свою комнату, ожидавшая ее Глаша вручила ей запечатанную записку:
– Генеральша приказали отдать вам пред тем, как изволите спать ложиться.
Лина подошла к столу и прочла:
«Милая княжна, – писала ей Софья Ивановна, – не знаю, как увижу вас завтра утром, а нужно мне знать непременно. Ради Бога, отвечайте просто, да или нет: то ли же все ваше расположение, как нынче утром? Короче, могу ли я говорить с вашею матушкой, о чем вы знаете? Ответ, прошу вас, пришлите сейчас же, как прочтете, горничная моя будет ждать.
С. П.».
Лина схватила перо и под этими «С. П.» начертила крупными буквами: «Да, да и да!» – и подписалась полным именем: «Елена Шастунова».
– Отнеси сейчас горничной генеральши, она не спит, – сказала она, запечатав, Глаше.
Глаша не успела повернуться, как княжна внезапно опустилась на стул, нажимая, что есть силы, грудь рукой и закусив губу, чтобы не крикнуть от боли.
«Опять, опять, Боже мой! – проносилось у нее в голове. – Этот доктор в Ницце был прав, у меня что-то в сердце: оно не в состоянии переносить ни муки, ни счастия!»