Бедный капитан, он был так счастлив за этим ужином! Ольга сидела подле него, улыбалась… старалась улыбнуться каждый раз, когда он обращал к ней речь, и отвечала ему ласково и – рассеянно… Она как-то механически сознавала, что надо было обращаться с ним с этою ласковостью: надо было «не отталкивать его». Но она старалась не глядеть на него, не видеть этих «щетинистых усов»… и этих честных, добрых глаз, устремлявшихся на нее с такою беспредельною, простодушною любовью. В голове ее стоял туман; сердце билось ускоренно и сладко, все существо ее млело неодолимо охватывавшим ее предвкушением неги, счастья… «Один лишь миг», – пел в ней опять внутренний голос молодой, торжествующей страсти… Но этот «миг» – она не в силах отказаться от него, она изведает до дна его сладость. Как говорила она накануне Ашанину, она «свободная», она «понимает, что такое жизнь, и хочет все, все испробовать в ней»… А он так хорош, и ни в чьих уже более других мужских глазах не прочтет она того, что в состоянии сказать ей эти глаза…

Он, он думал об одном: «как только дожить до той минуты!» Он уже теперь, заранее переживал ее: она придет – вздумалось бы ей не прийти, он на все готов, он ворвется к ней, ухватит, унесет ее, как лев свою добычу, заглушая крик ее своими поцелуями, – она придет… И среди гула и смеха трапезовавшей кругом толпы, в этой залитой огнями столовой, ему слышался в безмолвии и тьме робкий, сдержанный скрип женской обуви, скользящей вниз по ступенькам узенькой лестницы, чувствовалось прикосновение, и благоухание, и трепет всей этой женской прелести, идущей к нему, замирающей в его объятиях… Он не глядел на нее, боялся обернуться в ее сторону, чтобы глаза не изменили ему, не выдали того безумного чувства блаженного и нестерпимого ожидания, которое овладело им. Он не говорил с ней – только кончик его ботинка нажимал слегка под столом ее бальный башмак – и кровь горячечно билась о его виски, и он с трудом осиливал дрожь, от которой то и дело принимались стучать его зубы… Он почти ничего не ел, как и не ела Ольга, и только от времени до времени отпивал глотками из стакана холодную воду, в которую вылил налитую ему рюмку шампанского.

– Давно ль в воде ты горе стал топить? – продекламировал ему по этому случаю сидевший насупротив его Свищов.

Ашанин поглядел на него и не отвечал.

Свищов перегнул голову по направлению Ольги, между которою и им стояла японская ваза с цветами:

– Не скажете ли вы, Ольга Елпидифоровна, какое мрачное дело замышляет сосед ваш с левой стороны?

Ваза и цветы помешали ему заметить яркую краску, покрывшую мгновенно все лицо барышни…

Ашанин на сей раз поспешил ответить:

– Я замышляю освистать первый балет, который ты поставишь на сцену.

Кругом засмеялись; засмеялся даже капитан Ранцов, крепко недолюбливавший Ашанина за его пассаж с Ольгой прошлою ночью, но которому Свищов еще более претил своим нахальством.

– Хорошо сделаешь, – отшучивался между тем со смехом тот, – потому что я намерен изобразить в этом балете всякое твое коварство и безобразие.

Девица Eulampe, давно втайне таявшая при московском Дон-Жуане, почувствовала себя вдруг ужасно обиженною за него такими словами.

– Может быть, действительно, и есть такие, – громогласно отпустила она, – которые, в самом деле, и коварные, и безобразные, только, уж, конечно, не monsieur Ашанин!

Новый дружный смех отвечал на выходку пламенной «пулярки». Свищову решительно не везло…

Ашанин откинулся в свое кресло и из-за спин Ольги и капитана послал своей неожиданной защитнице глубокий благодарственный поклон, приложив при этом руку к сердцу. Она вспыхнула до бровей, поспешно схватила лежавший подле ее тарелки букет свой и погрузила в него свое счастливое лицо.

Княгиня Аглая Константиновна, державшаяся того правила, что за ужином не должно быть хозяйского места, предоставила гостям своим рассаживаться по собственному их усмотрению, а сама со своим блестящим петербургским кавалером, которого, к немалой его злости, предварительно долго таскала с собою, нежно налегая на его руку своим грузным телом, по всем углам столовой, как бы напоказ присутствующим, направилась к небольшому столу у окна, за который, не чая грозы, поместилась Лина с Духониным. Чижевский сидел по другой руке ее, рядом со своею дамой, Женни Карнауховой. Княгиня бесцеремонно попросила их передвинутся на два соседние свободные стула…

– ^1-Et nous nous mettrons là, en famille, – шепнула она игриво на ухо Анисьеву, – vous serez entre ma fille et moi^-1.

Он дорого бы дал в эту минуту, чтоб иметь право крикнуть ей на всю залу: «Дура непроходимая, зловредная дура!..» Но делать было нечего – он отставил стул и скользнул, чтоб усесться, мимо Лины, нагибаясь пред ней с изысканною учтивостью и извинением…

Она безмолвно и поспешно, не глядя на него, прижала рукой волны газа своей юбки, давая ему место пройти…

«Я ей внушаю отвращение просто!» – заключил чуткий петербуржец из одного этого торопливого, немого, как бы гадливого движения; «je lui fais l’effet d’un cloporte»², – перевел он это себе по-французски, морщась и закусывая губу. Он не привык внушать такие чувства и серьезно озлился на ту, которую почитал их главным источником.

– Какие поручения дадите вы мне в Петербург, княгиня? – проговорил он отчетливо и громко, развертывая свою салфетку.

– Почему в Петербург? – тревожно спросила она, держа вилку над глазурной поверхностью подносимого ей в эту минуту блюда майонеза.

– Потому что я еду завтра и буду там через три дня, – спокойно отвечал он.

Тяжелая серебряная вилка выскользнула из рук Аглаи и, ударившись о край блюда, с грохотом упала на ее тарелку, растрескав ее на три большие куска.

– Это, говорят, к счастию, княгиня! – невозмутимо улыбнулся граф Анисьев, учтиво спеша обменить своею обломки ее тарелки и передавая их вместе с виновною вилкой подбежавшему с испуганным лицом слуге.

Тарелка была саксонская, дорогая, с редким, венчанным королевскою короной вензелем А. R.[49] на ее обороте; но сломайся в эту минуту и весь ценный сервиз, к которому принадлежала она, наша расчетливая княгиня осталась бы к этому равнодушною. Она была совершенно уничтожена.

– Comment, vous nous quittez, mon cher comte³? – могла она только вымолвить, растерянно воззрясь на него.

– К сожалению моему, обязан! – отвечал он с соответствующим пожатием плеч.

– Mais се n’est pas du tout ce que j’ai cru comprendre dans notre conversation d’hier⁴? – вскликнула она, переводя с весьма недвусмысленным для него и еще более озлившим его намерением круглые глаза свои с него на затылок дочери, спокойно разговаривавшей в это время со своим кавалером.

– Я бы почел себя совершенно несчастливым, княгиня, – отвечал ей опять по-русски Анисьев (в досаде своей он как бы наказывал ее тем, что не удостаивал ее французскую речь ответом на том же языке), – если бы вам угодно было искать в моих словах то, чего в них нет. Я уже потому не мог говорить вам о продолжительном пребывании в вашем прекрасном Сицком, что я, как вы знаете, принадлежу не себе…

Он не досказал и легким движением руки указал на свои эполеты.

Она почтительно, как бы испуганно взглянула на них:

– Конечно, mon cher comte, если вы нужны à Sa Majesté l’Empereur⁵…

– И к тому же я жду из-за границы матушку на ближайшем пароходе, – сказал он.

– ^6-La comtesse votre mère! – вскликнула Аглая. – Но в последнем письме, которое я получила от нее три недели назад, она обещала мне très catégoriquement^-6, что как только вернется в Россию, то приедет непременно к нам сюда…

– В настоящую минуту, к сожалению, это будет для нее очень трудно сделать, – сухо возразил флигель-адъютант, – у нее дела, которые на довольно долгое время задержат ее в Петербурге.

«Да это отказ! Lina l’а degouté avec ses grands airs⁷, – с ужасом пронеслось в голове нашей княгини, – мать найдет ему другую невесту в Петербурге!..»

– Послушайте, mon cher comte, – заговорила она, вся красная и решительным тоном, – я не довольствуюсь всем тем, что вы мне сказали; я желаю знать настоящие… les vraises raisons⁸, – подчеркнула она, – которые заставляют вас покидать нас так скоро?

И она при этом еще раз многозначительно и гневно повела взглядом в сторону княжны.

Лина все так же, обернувшись к ним своею увенчанною длинною гирляндой полевых цветов головкой, продолжала разговаривать с Духониным… Разобиженной княгине нашей решительно было суждено в этот вечер видеть дочь только с затылка…

Но тот, из-за которого она так негодовала на эту, равнодушную к нему, дочь, взглянул на нее самое в это время таким холодным, чуть не враждебным взглядом, что она разом опешила и смутилась.

– Вы думаете ехать завтра… непременно? – молвила она, чуть не плача.

Он наклонил утвердительно голову.

– Вы зайдете ко мне проститься? – уже совсем робко пролепетала Аглая.

– Помилуйте, княгиня, можете ли вы в этом сомневаться – это мой долг! – вскликнул он на это с отменною любезностью, кланяясь ей вполоборота…

– Я вас буду ждать… одна, потому что нам непременно нужно объяснится, – добавила она с новым взрывом решительности.

Он взглянул на нее загадочными глазами, и чуть-чуть усмехаясь.

– Если вы этого непременно желаете, – промолвил он скороговоркой, и понижая голос… И тотчас же переменяя тон. – Матушка в последнем письме, – начал он, – много говорит мне о маркизе Кампанари, которую вы, кажется, часто видели у нее в Риме…

Он говорил уже ей об этом накануне, – вспомнил и от маркизы Кампанари перескочил поспешно к какому-то приключению, случившемуся с ним самим с œmpagna di Roma⁹ четыре года тому назад. Он рассказывал бойко и весело и успел привлечь самое Лину к разговору, обратившись к ней с каким-то вопросом об Италии, на который она не могла не ответить, после чего уже не представлялось для нее возможности уклониться от дальнейшей беседы. Она говорила мало, но слушала его с учтивою внимательностью, тихо улыбаясь, когда случалось ему сказать что-либо остроумное или оригинальное… Он был гость ее матери, и она была слишком благовоспитанна, чтобы не оказать ему все то, на что он в этом качестве гостя имел право. Но это внимание и улыбки дочери лили целебный бальзам в растревоженную душу Аглаи Константиновны. Страхи ее стихали… «Je lui expliquerai tout demain¹⁰!» – говорила она себе, возвращаясь мало-помалу ко врожденному ей оптимизму, хотя весьма затруднена была бы сказать даже себе самой, что именно полагала она нужным «expliquer» этому очаровательному, но мудреному «favori de la Cour», который, вместо ожидавшегося ею назавтра формального предложения ее дочери так неожиданно объявил ей сегодня о своем отъезде… «Он уедет, ^11-je le veux bien, но скоро вернется опять, et амес la comtesse sa mère!^-11» – осенило вдруг ее многодумную голову, и она шумно и радостно вздохнула, найдя этот ключ к не дававшейся ей до этой минуты задаче…