Только что успел вернуться на свое место граф Анисьев, как к Ольге подошел капитан Ранцов, держа за руку какую-то уже выбранную им блондинку. Он глянул избока на флигель-адъютанта и, протягивая с поклоном руку барышне, – проговорил скороговоркой:

– Пермете дангаже пур калите¹.

Ольга скорчила ужасную гримасу и с видимою неохотой поднялась со стула:

– Ignorance²! – уронила она свысока, не глядя на него и чуть притрагиваясь кончиками перчатки к его раскрытой руке.

– Connaissance³! – поспешила сказать за нею блондинка, неведомо почему хихикнув при этом.

Бедный капитан побагровел, как пион, и, подавляя вздох, повел их к Толе Карнаухову, танцевавшему с прехорошенькою женою уездного судьи, которую он видимо увлекал плясаньем своим на канате напыщеннейших романтических фраз.

– Скажите, пожалуйста, – по возвращении Ольги на место, спросил ее кавалер, – кто это вас сейчас выбирал? Я его будто где-то уже видел. Он служил в военной службе, не правда ли?

– Да, герой даже, говорят. Ранцов его фамилия, капитан отставной, – тем же пренебрежительным тоном отвечала она, – в Венгрии отличился.

– Так, при Коморне, я его там видел: он с ротой, перебитой наполовину, первый вошел в город. Владимира с бантом получил за это; очень храбрый офицер… И теперь во фраке! Какая же теперь его position sociale⁴?

Ольга широко засмеялась:

– Главная его position быть без памяти и без надежды влюбленным в меня, – объявила она напрямик.

Анисьев наклонил голову и пустил в ход свою многозначительную улыбку.

– Я полагаю, что имеющим то же положение имя легион, – сказал он, обнимая сдержанно-жадным взглядом ее искрившиеся глаза, сверкавшие зубы, ее матово-белую, низко оголенную спину и говоря себе мысленно: «Joure de Dieu, quel morceau de roi!⁵» – И других занятий у него нет? – продолжал он спрашивать.

– Нет. Да и что ему делать – он богат!..

– Богат? – повторил несколько удивленно блестящий воин.

– Да. Ему с неба просто свалилось огромное наследство. Был у нас в уезде помещик один, страшный скупердяй, холостой, бездетный; он сорок лет жил безвыездно в деревне, гроша на себя не тратил, а все скупал земли кругом и деньги копил. И вдруг он умер от удара, не оставив никакого завещания, и все это богатство досталось этому Ранцову, который приходился ему каким-то двоюродным племянником и даже в глаза его никогда не видал.

– И много досталось? – заинтересовался ее кавалер.

– Очень много, все говорят. Он сам как-то раз сказал при мне, что в нынешнем году надеется получить тридцать и даже сорок тысяч дохода. У него там всякие винокурни есть, заводы…

– И вы оставляете его «без на-деж-ды?» – протянул, внимательно глядя ей в глаза, Анисьев.

Она повела плечом и тут же взглянула на него, в свою очередь как бы удивляясь его вопросу:

– Ведь он tout à fait impossible⁶! Вы слышали, как он говорит по-французски?

– Несколько… фантастично, не спорю. Но…

– Что «но»?

– Сорок тысяч дохода на полу не найдешь…

В богатой сообразительностью голове петербургского карьериста мелькал уже целый план здания, которое представлялся ему случай соорудить…

Пышные губы барышни сложились еще раз в презрительную усмешку:

– Есть жиды еще богаче, но ведь не выходят же за жидов замуж! Не одни деньги на свете… У меня совсем другие мечтания…

– Можно, sans indiscrétion⁷, спросить у вас – какие?

Она чуть-чуть приостановилась ответом.

– Вам… я скажу, одному вам: ведь мы с вами союзники, – прошептала она, подмигивая ему обоими глазами, – вот видите ли, у меня очень хороший голос… Ах, Боже мой! – вдруг вспомнила барышня. – Неужели вы в самом деле думаете ехать завтра до спектакля, не услышите меня?

– Услышу в Петербурге, надеюсь, – отвечал он таким же шепотом.

– Да, конечно; – она вся загорелась от радужных представлений, соединявшихся в ее мысли со словом «Петербург», – но разве надо так спешить?

– «Не откладывай на завтра то, что можешь совершить сегодня», – вещает древняя мудрость. Это у вас, вероятно, в прописях в институте даже было? – промолвил весело граф Анисьев.

– Ах, да, – поторопилась сообщить Ольга, – вам это, может быть, интересно будет знать. Я узнала, – говорила она, осторожно озираясь, – узнала наверное, что l’oncle отговаривает ее насчет… вы знаете, о ком я говорю…

– А, а! – вырвалось невольно у Анисьева. – И она сама с ним сегодня на спектакле… у них что-то вышло.

– Querelle d’amoureux⁸, ничего не значит! – пропустил он сквозь зубы, откинул свой эполет и примолк…

– Нет, – заговорил он через миг, – я давно привык верить женскому инстинкту… Как вы изволили приказывать, так мы и исполним – перемена декорации – Петербург! – домолвил он, шутливо сообщая ей этими словами о бесповоротном по этому предмету решении.

– И вы, – спросила она с некоторою задержкой, – так и уедете не… не объяснившись ни с кем?..

Флигель-адъютант нахмурился:

– Позвольте оставить этот вопрос без ответа… И при этом осмелюсь просить вас, – добавил он почти строго, чуть слышно пропуская слова под гром мазурки и глядя в сторону, – что бы вам обо мне после моего отъезда ни случилось услышать от княгини ли, или от кого другого, и виду не показывать, что вам известно что-либо еще помимо того, что может быть вам сказано… С вашим умом вы, не сомневаюсь, поймете, что это в ваших же интересах.

Ольга все это скорей угадала, чем расслышала.

– Вы меня еще не знаете, – сказала она, – я могила pour les secrets⁹!.. Да еще когда от этого зависит такое счастье… Я и не знаю, право, что я готова сделать, чтобы наши планы удались!..

Этот горячий взрыв молодого желания перенес нашего озабоченного петербуржца к строю помышлений более игривого свойства. Он устремил опять загоревшиеся глаза в сияющее лицо своей дамы:

– А скажите, пожалуйста, – заговорил он прежним шутливым тоном, – что тянет вас так страстно в Петербург? Повеселиться хочется?..

– Веселье своим чередом… Но у меня другое в виду. Я вам начала говорить, что у меня хороший голос… Очень хороший, все даже говорят – замечательный, – пояснила Ольга, – и я поэтому действительно страстно желала бы…

– Поступить на сцену? – первою мыслью представилось ее собеседнику.

– Quelle horreur¹⁰! Я – на сцену, Бог знает с кем! – вскрикнула барышня, вскинув на него полный упреков взгляд. – Можете ли вы это обо мне думать!.. Я совсем о другом думала.

– Простите великодушно, – засмеялся он, – я думал, что вы стремитесь сделаться второю Madame Malibran… Се n’est déjà pas si mal¹¹!

Барышня слегка надулась.

– Я вижу, вы надо мной смеетесь, и я, конечно, после этого ничего не могу вам сказать.

– Напротив, – все, – бархатным голосом, наклоняясь на миг почти к самому ее плечу, пропустил Анисьев, – я весь слух и весь преданность вашим желаниям.

Его быстрое, горячее дыхание пробежало у нее по коже. Она слегка вздрогнула, вспыхнула и, не глядя на него, протянула руку за веером своим, которым он небрежно играл все время.

– Я совсем не о сцене, – начала она, – я думала, что с моим пением я могла бы попасть… ко Двору, – домолвила она скороговоркой.

– Ко Двору? – повторил он. – Вы желали бы, чтобы вас пригласили туда петь?

– Нет, совсем… – словно проглотила барышня.

– Как «совсем»?

– Д-да… Вот как попала фрейлина Вер…

Она не договорила и, прежде чем он успел открыть рот, прежде чем увидала она выражение его лица, поняла каким-то внезапно сказавшимся в ней теперь чутьем, что то, о чем она сейчас говорила, тот план, который она с такою любовью лелеяла и носила так долго в голове своей, что все это представляло собою нечто совершенно несбыточное и невозможное.

– Или это глупость, вы думаете? – торопливо промолвила она тут же, оборачиваясь на него смущенно вопрошающими глазами.

Он старательно разглаживал свои прекрасные усы, чтобы не дать ей заметить улыбки, в которую невольно складывались его губы.

– Я никогда не посмею назвать это так, как вы, но смею думать, что это принадлежит к миру тех неожиданных и мгновенных фантазий, которые часто загораются и проходят в женских головках… Вы позволите мне говорить откровенно? – спросил он уже более серьезным тоном.

– Je vous prie¹², – сказала Ольга, опуская глаза и усиленно дыша высокою грудью.

– Пример, на который вы ссылаетесь, – de l’historié ancienne¹³, и именно потому, что он был, все шансы против того, чтоб он повторился. К тому же и там условия были другие, – промолвил как бы вскользь флигель-адъютант.

Но она поняла.

– Да, там все-таки известная, светская, а я – уездная барышня, дочь исправника…

«Исправника», – со злобным отчаянием повторила мысленно Ольга, быстрым переходом, как это всегда случалось с нею, чувствовавшая себя в эту минуту настолько униженною и «презренною», насколько возносилась она над остальными смертными тому полчаса.

– На свете, конечно, нет ничего невозможного, – продолжал ее кавалер, – но, насколько я могу судить, для того чтобы вы могли достичь желаемого, нужна была бы целая комбинация благоприятных обстоятельств, на подготовку которых, – протянул он, – требуется много такого, что дается многолетним опытом и тонким знанием Петербурга… И к чему, – заговорил он с возрастающим оживлением, – стали бы вы тратить на это лучшие дни вашей молодости, идти на неприятности, отказы, когда вам стоит только руку протянуть, чтобы получить положение гораздо более прочное и блестящее, чем то, которое только издали и в ваши лета может казаться завидным?

– Это про что же вы говорите? – спросила недоумело Ольга.

Анисьев глядел на нее, как будто отмечая в своей памяти каждую подробность ее соблазнительного облика.

– Вы так хороши, – говорил он, – в вас так много огня, вы чувствуете в себе столько законных прав на наслаждение жизнью, что вам душно, невыносимо в захолустье – я разумею под этим и Москву, – вставил он, смеясь, – вас тянет туда, где представляется широкий простор для осуществления ваших мечтаний, – не так ли?

– О, да, если бы вы знали! – воскликнула она неудержимо. – Мне всего, всего хочется!

– Вот видите, я угадал! Но для того чтобы достать рукой до этого «всего», нужен пьедестал, лестница… В наше время пьедестал этот прежде всего средства, деньги… А, по-видимому, от вас зависит…

– Это все опять капиташка? – забегая вперед его речи, вскликнула еще раз барышня.

Воспитанный петербуржец невольно поморщился от вульгарности этого выражения. Ольга тотчас же заметила это и слегка сконфузилась.

– Я так, шутя, называю… monsieur Ранцова, – быстро промолвила она. – И вы бы мне советовали?..

Анисьев только утвердительно головой повел.

– Но он, вы видели, – жалобным тоном сказала она, – он совсем du простой… И потом деньги не все – в Петербурге опять-таки нужно une position. А из него что же можно было бы сделать? Тридцать пять лет – и отставной капитан! Куда меня с ним примут?

Флигель-адъютант засмеялся:

– А через год – почетный член детских приютов, на которые он пожертвует пять-шесть тысяч рублей, и камер-юнкер, а, следовательно, для молодой красавицы-жены право представиться ко Двору и затмить на выходе в Белой Зале всех городских дам магнифиценцией¹⁴ своего платья, а всех их вообще свежестью и прелестью своей особы.

У барышни огни в глазах запрыгали. Она никогда об этом не думала, не знала – и вдруг целый новый горизонт открывается пред нею.

– И это в самом деле? – сказала она с воскресшим блеском в глазах. – Это можно было бы так скоро?

– Если бы вам в таком случае угодно было поручить мне ваши интересы, – ответил он, проницательно глядя в эти глаза, – я мог бы указать вам и, надеюсь, аппланировать¹⁵ все надлежащие к тому пути.

Ольга в первую минуту и не подумала поблагодарить его за предложение. Она все еще не могла справиться внутренно с таким неожиданным для нее открытием: то, к чему она стремилась и чего рассчитывала достигнуть далеким и – она никогда не скрывала от себя этого – трудным путем, это совершенно легко и просто могло быть ей доставлено тем самым, страстно влюбленным в нее человеком, которого она звала «капиташкой», отвергала самым решительным образом, всячески оскорбляла и огорчала… «Через год она может быть в Белой Зале en robe de Cour¹⁶… Ранцов камер-юнкер… и тогда уж, разумеется, далее и далее – она уж там сумеет подвигать его»…

Мысли у барышни прыгали теперь, что альпийские козы, перескакивая невероятные пространства.

Она вдруг засмеялась и обернулась на Анисьева с сияющим лицом.

– У меня ужасное воображение, расходится – нет конца!.. Я чувствую, что могу сделать много глупостей, если у меня не будет верный советчик, который бы мне все говорил, что надо делать, а я бы его уж так слушалась, такая была бы паинька…

– И он мог бы рассчитывать действительно, что вы были бы ему во всем послушны? – быстро проговорил блестящий петербуржец тем особым, вкрадчивым шептанием, которое немцы выражают весьма удачным звукоподражательным «flüstern».

Глаза его договорили ей, что разумел он под этим «послушанием»… Она засмеялась опять, но не отвечала и опустила веки… В первый еще раз в этих «искорках», которые привыкла она вызывать в глазах каждого мужчины, было, она чувствовала, что-то оскорбительное для нее. Это было не то, что-то неудержимое, страстное, захватывающее и сообщающееся, что говорило во всем существе Ашанина, например… «А где он, однако, скрывается? он не танцует? как хорош он был в своем костюме!» – прыгали опять мысли Ольги… «А у этого точно торг какой-то, даже гадко…»

«И с ним опасно, – думала она далее, – если только дать ему немножко взять себя в руки, от него уж не вывернешься… И точно ли все так можно сделать, как он говорит, и только чрез него?.. Главное, не надо спешить. Я уеду с княгиней в Петербург и все сама там пойму. Капитан не уйдет: его только поманить, и он всегда будет тут, когда только я захочу»…

Чижевский начинал новую, очень сложную какую-то фигуру в четыре пары разом. Каждый кавалер должен был выбрать даму, дама – кавалера.

Ольга медленным шагом направилась в конец залы, где скромно и уныло, рядом с пуляркой Eulampe, сидел ее будущий камер-юнкер.

Она не подошла к нему, а остановилась в трех шагах и, как намеревалась мысленно, «поманила» его к себе кончиками двух пальцев.

Он встал и приблизился, темный, как туча.

Она подала ему руку и глянула ему прямо в глаза:

– Это что за лицо такое? Вы знаете, что я этого не люблю! Я люблю, когда оно у вас хорошее, веселое, и я могу каждую минуту прочесть на нем, что вы думаете обо мне.

– Для вас, Ольга Елпидифоровна, особенное удовольствие составляет конфузить меня при всяком случае, – пробормотал Ранцов через силу, чувствуя теперь в широкой ладони своей всю ее горячую и сквозь перчатку руку…

– А вы, – отвечала она, тихо двигаясь с ним по зале и глядя на него избока тем знакомым ему взглядом, от которого все волосы топорщились у него на голове, – а вы и потерпеть не можете?.. А если я, положим, нарочно вас мучаю, хочу испытать, верно ли, что вы меня так любите… Что тогда?..

– Для вас все шутки, а для меня каково? – едва мог он договорить от волнения.

– Кто знает! Поживете, может быть, и увидите… Вы очень хорошо мазурку танцуете, я заметила; где вы это выучились, в Польше? – заключила она, становясь с ним в круг фигуры.

Если бы наш храбрый капитан вместо Владимира получил за Коморн Георгия, и даже из рук самого фельдмаршала, он, конечно, не был бы так безумно счастлив, как в эту минуту…