– Maman! – тревожно вскликнула Женни Карнаухова в один из интереснейших моментов своего flirtation с Чижевским. – Отвернитесь скорее от меня и не смейте оборачиваться, пока она здесь будет!

Княгиня Додо с хозяйкой дома входили в двери танцевальной залы с конца ее, прямо противоположного тому месту, которое, именно в чаянии этого, по указанию предвидчивой Женни, и было избрано дирижировавшим мазуркою кавалером ее. Как ни увлекалась она своею полунежною, полунасмешливой болтовней с ним, глаза опытной светской девицы то и дело поглядывали на эту дверь, из которой с минуты на минуту могла выйти зубастая мамаша и «в случае, если б она, Боже сохрани, что-нибудь заметила», сделать ей тут же «сцену» или даже прямо, до ужина, увезти домой, «если только папа партию кончил». А ей, как нарочно, так было весело, и никогда еще Чижевский не был «si amusant»¹, и не казался так влюблен в нее, как в этот вечер. «Ух, как надо теперь ухо востро держать!» – говорила она себе все время.

– Nos mamans²! – сочла она даже почему-то нужным предварить княжну Лину, торопливо перегинаясь к ней мимо золотых очков маленького Духонина, давно давшего ей за ее развязность прозвание «Генечки Карнаухова».

Чуть не испуганный тон ее голоса заставил Лину невольно оглянуться. Не заметив ничего необыкновенного в этих входивших «mamans», она перевела вопросительно глаза на Женни.

Но Женни, быстро, судорожно обмахивая себя широко раскинутым веером, глядела теперь невиннейшим образом вверх, в потолок, середку которого занимало прекрасно писанное, в широкой золотой раме, полотно, изображавшее «торжество Амфитриты»; Чижевский, с своей стороны, казался весь поглощен разговором с соседкой своей слева, «образованною окружной», танцевавшею с Петей Толбухиным, всегда скучавшим за танцами, и который с легким зевком на крупных, добродушных губах думал в это время, глядя на кончик своего сапога: «Если б я у этого черта Волжинского вчера вместо туза поставил девятку, рутировавшую мне весь вечер, я взял бы sept et le va³ и отыгрался бы!..»

Лина с тою же вопросительною усмешкой перевела глаза на своего кавалера.

Он понял и засмеялся.

– Она так напугана своею маменькой, – сказал он, наклонясь к ней так, чтобы Женни не могла слышать его слов, – что предполагает такой же страх в каждом женском существе en puissance de maman⁴… Она и права отчасти: маменька ее на старых и малых наводит ужас.

– Почему так?

– Знаете ли вы, княжна, – спросил вместо ответа Духонин, – стихотворение Лермонтова «Тучки небесные»?

– Тучки небесные, вечные странники, – прочла Лина, – конечно, знаю.

– Так позвольте мне в виде объяснения сообщить вам некое подражание этому стихотворению.

– Пожалуйста!

Духонин начал медленно и отчетливо, видимо смакуя каждое произносимое им слово (он был автор «подражания»):

– О, как это зло! – воскликнула Лина, – и неужели… – Она не успела договорить… За ее стулом очутилась в эту минуту сама княгиня Додо.

– Poétique Ophélie⁵, я просто молюсь на вас, – с очаровательнейшею из своих улыбок кинула она, проходя, Лине, словно букет на сцену, и поплыла далее к дочери.

Женни все так же невинно глядела в потолок, широко опахиваясь веером.

– Нечего любоваться там всякими nudités⁶, могли бы приличнее себя держать! – прошипела маменька, наклонясь к ее уху.

Дочка будто и не слыхала:

– Что, maman, кончил папа свою партию? Мы могли бы уехать, – громко выговорила она.

– Нет еще! – отрезала княгиня.

«И все лжет, все обман, – говорила она себе удаляясь, – и, только я уйду, начнется опять кокетство с этим мерзким фатишкой. Никогда замуж не выйдет! А Лоло до ужина и не говори об отъезде. Et mon mal de dos qui recommence⁷… Нет, это не жизнь, а каторга!..»

А другая маменька, хлопая глазами и улыбаясь заискивающею улыбкой, говорила в это время графу Анисьеву:

– Вы не очень скучаете, mon cher comte?

– Можете ли вы предполагать, княгиня! – живо возразил флигель-адъютант, любезно и почтительно наклоняя голову пред своею дамой. – Разве возможно скучать в таком обществе?

– Конечно, ^8-sans doute, – пропела Аглая Константиновна, – Olga а beaucoup d’esprit dans son genre: – mais vous êtes habitué aux conversations du grand monde de la capitale^-8…

Она хотела что-то прибавить еще в разъяснение этого глубокомысленного размышления, но почему-то воздержалась, уперлась круглыми глазами в затылок не оборачивавшейся на ее голос Лины и, в очевидном чаянии, что дочь услышит ее слова, – промолвила громко и с расстановкой:

– Vous avez autant d’indulgence que d’esprit, mon cher comte⁹!

Ha счастье Анисьева, гоготавший как гусь на болоте «Сенька» Водоводов подлетел к нему в эту минуту с двумя дамами, надрываясь со смеху от провинциальной невинности избранных ими «qualités»¹⁰:

– Тюльпан или гвоздика?

– Тюльпан.

И флигель-адъютант, откинув свой эполет, торопливо вскочил со стула и полетел по зале с выпавшею ему на долю «пуляркой» Eulampe.

– Ольга, ты не знаешь, почему он не танцует с Линой? – прошептала ей на ухо Аглая.

– Не знаю, – коротко ответила барышня; она сидела вся красная и разобиженная…

Княгиня глянула еще раз в затылок дочери, вздохнула так, что при этом лопнула одна из петлей ее шнуровки, и направила стопы свои в гостиную.