Гундуров медленными шагами поднялся опять по лестнице и направился в комнату тетки. Он знал, что она будет ждать его – не уснет, не повидавшись с ним.
Она еще не раздевалась и в своей robe feuille-morte de madame Cottin ходила по комнате, часто и озабоченно понюхивая из своей маленькой золотой табакерки.
– А, вот ты! Ну, садись!.. Ненадолго, – поспешила она примолвить, – надо будет тебе пойти опять туда, ко всем…
Он сел – опустился в большое готическое кресло, в котором утром сидела Лина, и уронил руки на колени.
Она внимательно поглядела на него сбоку. Ей показалось, что он даже похудел с этого утра.
– Устал?
– Да, немножко, – ответил он, стараясь улыбнуться.
– Да, после такой роли. Ты прекрасно играл, я даже удивилась…
И она, в свою очередь, насилованно улыбнулась.
Сергей знал тетку и эту ее привычку ходить по комнате и торопливо нюхать, когда она была чем-нибудь очень взволнована, и то, что вслед за этими «посторонними словами» она разом приступит к предмету, озабочивавшему ее.
Он не ошибался.
– Что у тебя вышло с княжной? – спросила она ех abrupto1, оборачиваясь на ходу и глядя ему прямо в лицо.
Он ожидал почему-то этого вопроса и все-таки смутился.
– Кто вам сказал, что у нас что-то вышло, и почему вы думаете…
– Никто мне не говорил; но я знаю тебя с пелен и ее успела узнать достаточно в это короткое время. Я поняла это из выражения ваших лиц там, на сцене… и поняла также, что виноватым тут никак не может быть она, – строго промолвила Софья Ивановна.
Ему тем чувствительнее был этот упрек, чем громче слышался он ему в его собственной совести. Он, как говорится, повернул с больной головы на здоровую.
– И поэтому, тетя, – слегка раздраженным тоном сказал он, – вы сочли нужным сообщить о… – он не находил слова, – о… обо всем этой светской графине, которую я сейчас проводил и по словам которой я не мог не понять, что она знает… Я не говорю, она прелестная, милая женщина и была так внимательна ко мне, что я могу быть ей только чрезвычайно благодарен, тем более что не знаю, чем могу я заслужить. Но, признаюсь вам, мне нисколько не были приятны намеки на то, что, я думал, знаете только вы и… и еще одна особа, – договорил он через силу.
– Ты думаешь? – с невеселым выражением шевельнувшихся губ молвила она на это. – Ты думаешь, что ни у кого глаз нет, слуха, что никто не в состоянии видеть, сообразить и вывести заключение?.. Эта Аглая разве со своею невозможною глупостью ничего не заметила, а кто же не видел, что у вас там шли не роли, не заученный разговор актера с актрисой, а разыгрывалось что-то настоящее, личное между вами!.. Графиня – она действительно прелестная женщина, недаром весь Петербург был у ее ног, – она с первых слов поняла, что в тебе говорило настоящее отчаяние, «un vrai désespoir»2, как она выразилась, а что она, княжна, насилу на ногах держалась. Какое заключение с умом ее, со светским опытом могла она из этого вывести? А мне что же, лгать ей было, клясться, что ничего подобного нет? Поверила бы она мне – да и к чему было мне лгать?.. Или ты думаешь, что этот петербургский, выписанный Аглаей жених ничего не заметил? Так я углядела, с каким выражением лица следил он за каждым словом вас обоих… Или князь Ларион? Вот его фраза мне: я его спросила нарочно, когда мы вернулись наверх после театра, почему мы были лишены удовольствия слышать пение княжны, и вообще целая ее сцена пропущена; а он мне своим этим дипломатическим тоном, и явно со шпилькой по твоему адресу: «Ей было не в мочь, говорит, она слишком серьезно, к сожалению, вошла в свою роль Офелии».
– Он это сказал? – воскликнул Сергей.
– Да, сказал, и я…
Он не дал ей продолжать, вскочил:
– Отчаяние! Да, тетя, эта графиня была права, настоящее отчаяние! – вырвалось у него неудержимо из груди. – Что я перечувствовал, перестрадал с утра – вы не знаете!.. Я воображать даже не мог, что изо всего этого такая мука выйдет!.. И какие-то враги, ненавистники, уколы… унижения, тетя!.. Я будто виноват пред нею, будто оскорбил ее тем, что осмелился… и всякий нахал считает себя вправе вступаться за нее, спесь с меня сбить. Вы бы послушали, что говорили там при мне, нарочно… «Она цену должна себе знать», она «не про московских соловьев»… Это я, вы понимаете, «соловей», то есть я авантюрист, прощелыга, ворона, залетевшая в высокие хоромы… Я едва… я бы, кажется, растерзал его на месте! – восклицал Сергей со сверкающими от негодования глазами. – Но то, что говорит какой-нибудь Свищов, ведь это думает и ваш свет, то пресловутое общество, которое вы называете «хорошим»… а я, кроме мерзости и гнусности расчета, ничего, ничего в нем не вижу… Скажите, ради Бога, этот приезжий жених, ведь он ее не знает, он понять, оценить ее не мог… Он ее не любит, не способен… разве такие люди могут!.. Он прямо приехал схватить куш… Он возьмет ее деньги, а с ними уж и ее в придачу… Я, тетя, вы знаете, думал ли я о ее деньг… А выходит так, что на его стороне все права… сочувствие к нему, одобрение… а меня, меня, по их мнению, вытурить отсюда следует… за мою продерзость… Что же это, скажите, что так…
Страстный молодой гнев ожигал его губы; будто спаленные на половину, не доканчиваясь, путаясь, обрываясь, падали из них слова… Он дрожавшею, как в лихорадке, рукой налил себе стакан воды из стоявшего на столе графина, выпил его залпом и упал снова в кресло, порывисто дыша и судорожно моргая ресницами.
Софья Ивановна, не прерывая, слушала эту горячую вспышку. Она почти радовалась ей. «Все равно, что у детей корь, – думала она, – высыпало – наполовину сбыто». Но она сама была взволнована, – не тем, что заставляло негодовать племянника, а чем-то, что она прозревала в нем за этим негодованием.
– По́шло, безобразно, – отвечала она, садясь насупротив его, – но в отчаяние приходить от этого все-таки безумно. Ты должен был это предвидеть заранее. Как ты до сих пор ни поглощен был твоими книгами, но не можешь же ты не знать, в какой строй сложилось, на каких понятиях живет наше общество; тебе и по истории должно быть это наконец известно… Ну да, ты по происхождению тот же Рюрикович, что и Шастуновы, а дед этого Анисьева – выслужившийся Гатчинец, одной породы с Аракчеевым; в другой стране с понятиями о «naissance»3, как это разумеется там, не могло бы и речи быть, кто из вас более вправе претендовать на руку княжны. Но у нас, милый мой, этих взглядов нет, родовая наша знатность – мираж, и все знают, что за ним пустота одна и туман. Отсюда и склад понятий соответствующий. Хорош он или дурен, и почему не сумели мы выработать другого – иной вопрос, но он логичен, и его ты не перевернешь. Иллюзий себе нечего нам с тобою делать: в глазах света нашего, его огромного большинства во всяком случае, этот флигель-адъютант – партия для княжны, а, выходя за тебя, она делала бы 4-«mésalliance», потому что ты – ничего, кандидат, каких сотни, а он – un personnage-4, в милости, близок к солнцу, пред ним кар…
– Вот видите, вы тоже, – вспыльчиво прервал ее еще раз Гундуров, – вы тоже признаете за ним все права, а за мной никаких!..
– Самое священное из них, – воскликнула его тетка, – она платит тебе взаимностью… Но сам ты, говори по совести, стоишь ли ты ее?.. Послушай, Сережа, ты мне с детства никогда не лгал, говори, – и от пронимавшего ее волнения красные пятна выступили на лице Софьи Ивановны, – что ты сказал княжне? Я все время там следила за твоим лицом: у тебя были нехорошие глаза, когда ты говорил с ней; они были злее, чем того требовала даже твоя роль; она, видимо, так страдала, что на нее смотреть нельзя было без жалости. Не из-за одного же это утреннего разговора здесь? Было еще что-то потом, в театре? Что ты ей сказал?
Лицо Сергея побледнело:
– Я был под влиянием всех этих оскорблений, того, что сказано было… и пред самым, как нарочно, выходом моим на сцену… Я… передал об этом, – чуть слышно договорил он.
– Счел нужным сообщить ей то, что говорил какой-нибудь Свищов!.. Отлично! Что же дальше?
– Что «дальше»? – переспросил он бесцельно, не зная, куда деться от неотступного взгляда тетки, который он чувствовал и сквозь опустившиеся его веки.
– От того, что мог говорить господин Свищов, ей не могло быть ни тепло, ни холодно, – я в этом уверена, – резко промолвила Софья Ивановна, – ты к этому должен был прибавить своего, чтобы довести ее до того, что она не могла даже доиграть до конца?..
В душе Гундурова происходило в эту минуту нечто подобное тому, что испытывает человек, стоящий на скале над глубокою рекой и чувствующий, что у него кружится голова и он сейчас, сейчас упадет с высоты в эти темные волны…
– Что мог я сказать в таком состоянии, – проговорил он не своим, визгливым, чуть не плачущим голосом, – когда я видел, что все против этого… когда она сама утром сказала, что ее мать никогда… Я сказал… – Он словно захлебнулся.
– Что? Что сказал? – настаивала Софья Ивановна, не отрываясь от него взглядом.
– Я сказал, что был сон…
Он остановился опять.
– «Сон», – повторила она, – то есть, то, что ты любил и надеялся, – сон? Так?.. Ну, а за этим что же?
– Что же после сна? – пылко, грубо воскликнул Сергей, понимая, что скала обрушилась и он безнадежно летит в воду, – после сна пробуждение…
Софья Ивановна перегнулась всею грудью через стол, как бы желая дотянуться глазами до самых глаз племянника, причем блонды ее чепчика чуть не вспыхнули от пламени одной из стоявших тут свеч. Гундуров только успел схватить ее и отставить.
– Ты это сказал княжне? Ты, значит, отказался… отказался от нее?..
Она таким же порывистым движением, упершись руками о стол, встала на ноги:
– Сергей Михайлыч Гундуров наплевал на ангела, которого следы он не достоин целовать!.. Что же мы здесь делаем? Для чего я не у себя, в Сашине, а маюсь здесь и участвую во всем этом уродстве?.. Пошли мне Машу! Я ни минуты не останусь здесь!.. Я как предчувствовала, боялась увидать княжну после этого театра… Я ее более и не увижу никогда – мне слишком стыдно и больно было бы взглянуть ей в глаза! Пошли мне горничную!..
Гундуров встал, весь бледный, с посиневшими губами:
– Делайте, как знаете, – проговорил он как в бреду, – но я этого не переживу…
Все ее возбуждение мигом соскочило с нее: она упала снова в кресло, испуганно воззрясь ему в лицо:
– Ты сумасшедший! – проговорила она дрожащим голосом и подымая плечи. – А я тебя избаловала, это правда, – примолвила она, помолчав, – ты эгоист стал, не деликатен…
– Тетя, пощадите, – прошептал он, – у меня и так в душе ад!..
Ей вдруг сделалось неимоверно его жаль.
– Надо же, однако, решить, Сережа. У нас утром сегодня положено было, что я завтра должна была говорить с ее матерью, но если ты отка…
– Боже мой! – прокричал он, отчаянным жестом закидывая себе обе руки за затылок. – Да скажите же себе сами, могу ли, могу ли я от нее отказаться!..
– Хорошо, – сказала Софья Ивановна после нового, довольно долгого молчания, наступившего за этим, – я спрошу княжну, и, если она все так же согласна будет и теперь, я переговорю с этою Аглаей.
– Она откажет! – тоскливо выговорил Сергей.
– Кто?
– Княгиня.
– Лишь бы княжна не отказала… Я бы на ее месте наверное это сделала после твоей бессмысленной, неделикатной выходки! – с новым пылом вскликнула Софья Ивановна. – Как ты хоть чутьем не понял, уж если сердца у тебя на это не хватило, как много обещала она тебе сегодня утром и как бесконечно счастлив и благодарен должен бы ты ей быть за это?
Гундуров недоумело воззрился на нее.
– Она сказала, тетя, что не пойдет против воли матери…
– Да, но вместе с тем сказала, что не пойдет за того… И не пойдет, не такая она девушка! И этого тебе мало? И ты не понял до сих пор, сколько надежд подает она тебе этим и на какую муку обрекает себя в предстоящей ей за это борьбе с матерью, со всем окружающим?.. А ты про какие-то дурацкие свои «унижения» толкуешь и плачешься о том, что княгиня откажет… Ну да, откажет, я в этом не сомневаюсь… и от этих ягодок, – торопливо промолвила Софья Ивановна, нервно развязывая ленты своего чепца, – отведывать придется мне, а не тебе… И что же из того «откажет»? Или ты, в самом деле, до того уже набалован, что вовсе не способен терпеть и ждать? – раздраженно добавила она, досадуя всею душой, что он сам «сердцем не понимает» и она должна «разжевать все это и ему в рот положить».
– Тетя… – мог только проговорить он.
Словно каким-то небесным лучом озарило его. Его так и подмывало кинуться ей на шею, задушить ее в своих объятиях… Но он воздержался: он и так уже достаточно сегодня «показал себя ребенком, мальчишкой»… Чувство стыда и вместе с ним какой-то безмерной отрады нажимало ему грудь, туманило глаза его. Он сел опять за стол и, упершись о него локтями, закрыл себе лицо обеими ладонями…
Софья Ивановна долго, молча и не улыбаясь, глядела на него.
– Ну, а теперь ступай туда, покажись, – сказала она наконец, – да поди ты вот к зеркалу, волосы пригладь и поправь галстук: он у тебя совсем набок съехал…