В глазах как на небе светло,

В душе ее темно как в море¹.

К числу игравших в гостиной присоединились теперь князь Ларион, супруг княгини Додо, глухой бригадный генерал и князь Хохолков; князь Ларион водил их пред этим курить в свои покои.

Они сели вчетвером в вист за столик, ближайший к партии хозяйки.

Присутствие ее beau-frère’a наложило бы узду на всякую попытку отместки с ее стороны за «неприятность», полученную ею от ее петербургской гостьи, если бы даже наша княгиня и способна была на нечто в этом роде. Но она по натуре своей принадлежала к породе толстокожих: в нее, как в носорога, можно было стрелять и оцарапнуть по большей части только ее поверхность; вглубь в состоянии были пронять ее лишь редкие, специально заостренные стрелы. А потому первоначальное смущение, вызванное в ней словами графини Воротынцевой, весьма скоро рассеялось в силу такого ее рассуждения, что ^2-«les dames de Pétersbourg, как она всегда слышала, sont toujours très impertinentes avec les Moscovites, но что она, с своей стороны, была всегда aimable avec tout le monde, о чем даже печатали dans les journaux de Paris, когда она была посланницей в Ганновере, и что она будет все такая aimable со всеми malgré tout, потому что c’est la meilleure manière de se faire des amis». «Témoin monsieur Зяблин»^-2, – промолвила она тут же мысленно и, подняв голову, взглянула на «бриганта» превратившимися уже в совершенное масло глазами.

«Бригант» стыдливо поник очами и испустил глубокий вздох.

Доказав себе раз, что ей следовало быть «aimable со всеми malgré tout», Аглая Константиновна, когда графиня Воротынцева со своим кавалером показались опять в гостиной, обернулась к ней все с тою же своею стереотипною улыбкой на жирных губах и пропела:

– Déjà, chère comtesse! Vous ne vous êtes pas laissé tenter³?

Ho вместе с этим вопросом последовал другой:

– Мазурку начали? – спросила княгиня Додо.

– Да, вы слышите, – сказала графиня, подходя ближе.

– Не заметили вы, с кем танцует моя дочь?

– С молодым человеком, который играл, кажется, брата Офелии, un grand blond⁴.

– С Чижевским? – вскликнула княгиня Додо, и все лицо ее задергало.

– С ним, княгиня, – почел нужным подтвердить Гундуров, на которого она почему-то уставилась вопрошающим взглядом.

– ^5-Un charmant jeune homme – запела опять Аглая Константиновна, – c’est si dommage qu’il n’ait rien^-5!

– Кроме фатства и самонадеянности! – злобно прошипела княгиня Карнаухова.

– Ах, княгиня, какие вы строгие! – проговорила, укорительно покачивая головой, Аглая. – Я совсем не нахожу… Et puis le comte son chef l’aime beaucoup⁶! – промолвила она как довод, который должен был окончательно обелить Чижевского от взводимого на него обвинения в самонадеянности и фатстве.

– Et Lina⁷? – и она с новою жирною улыбкой и маслянозаискивающими глазами обратилась к графине. – Она танцует с…

– Кто-то также из ваших актеров, я его не знаю…

– Духонин, – назвал Гундуров.

– Comment, pas avec le…⁸

У нее даже дыхание сперлось.

«Она сейчас отпустит какую-нибудь невозможную штуку!» – подумал князь Ларион, до которого доходило каждое слово этого разговора. И, упершись в спинку своего кресла, он, закинув назад голову, выговорил тем изысканно протяжным тоном, которого всегда почему-то побаивалась Аглая Константиновна:

– Что же вас так удивляет, княгиня, что Hélène танцует с тем, а не с другим из ваших гостей? Право приглашать у всех у них одинаково, кажется!

– Non, c’est que je croyais qu’elle était engagée d’avance⁹!.. – пробормотала она, отчаянно ворочая своими круглыми глазами.

– Господин Духонин, вероятно, и пригласил ее заранее, – с обрывистым смехом вывел логическое заключение князь, побивая козырем карту глухого генерала.

Графиня Воротынцева слегка толкнула локтем локоть своего кавалера:

– Вид мазурки очень красив, – громко сказала она, – советую маменькам пойти на минуту admirer leurs filles¹⁰.

Аглая Константиновна томно и робко взглянула на княгиню Додо:

– Si nous allions vraiment, princesse¹¹?..

– Пойдемте! – коротко ответила та, кидая свои карты на стол.

– Вам будет сдавать, княгиня, – торопливо проговорил, вставая за ними, Костя Подозерин, и распластал колоду линейкой пред ее местом.

Княгини рядышком, взволнованные обе, отправились в танцевальную залу.

– Et maintenant, monsieur Serge, filons¹²! – шепнула Гундурову его дама, увлекая его с собою в соседнюю комнату, где в ожидании их в глубоком раздумье сидела в углу дивана Софья Ивановна.

Графиня разразилась хохотом, как только вошла туда:

– Ах, какая прелесть ces deux mamans¹³, похожие – одна на тощую, другая на толстую корову фараонова сна¹⁴, – одна ядовитая как скорпион, другая глупая как бочка пива, бегающие обе за одним и тем же человеком для своих дочерей, не умеющие скрыть, чего им хочется, ненавидящие друг друга и теперь обе обманутые в своем ожидании, отправляющиеся бок-о- бок, comme deux poules vont aux champs… Ah, tenez, rien de plus bête que le monde¹⁵! – заключила она смех свой весьма серьезною нотой. И, подойдя к Софье Ивановне: – Chère madame, я к вашим услугам! Пойдемте! Вы ляжете, я уеду. Куда пройти?

– Сюда, – сказала Софья Ивановна, вставая и направляясь к маленькой, затянутой, как и стены, старинным штофом двери, – наши комнаты рядом за этою.

– Да, да, и тут же в коридоре маленькая лестница, по которой можно спуститься прямо во двор, я справлялась… Я чрез четверть часа буду готова. Monsieur Serge, – ей почему-то казалось ловче называть его так, а не monsieur Гундуров, – я давно дала приказание, чтобы лошади мои были готовы; распорядитесь, чтоб они подъехали, куда нужно.

– On dirait un enlèvement¹⁶, – говорила она, смеясь, минут двадцать после этого Гундурову, спускаясь с ним, укутанная в широкий темный дорожный бурнус с капюшоном на голове, по маленькой лестнице, к сеням которой приказал Сергей подъехать ее коляске, – les deux mamans, je suppose, cuvent leur désappointement jusqu’à ce moment¹⁷, и я таким образом избавила себя от проводов и официальных прощаний. Bien joué, n’est-ce pas¹⁸?

Сергей отвечал только улыбкой через силу. Явное благоволение, оказываемое ему нежданно этою блестящею женщиной, обаяния которой он не мог не ощущать, содержало в себе вместе с тем – он это испытывал все время – что-то, отзывавшееся горечью в его сознании. Недаром Ашанин называл его «гордецом». Он ни у кого никогда не искал покровительства, а оно теперь как будто навязывалось ему…

– Прощайте, – говорила она между тем, садясь в коляску и наклоняясь к нему из нее, между тем как горничная ее, щелкнув ключом в замке заднего сундука, заключавшего «туалеты» графини, перебегала, скрипя ботинками по песку, садиться по другую ее сторону, – и не забывайте меня! Я надеюсь, мы еще увидимся. Я вашу тетушку видела сегодня, как и вас, в первый раз в жизни, но я ее знаю с детства по рассказам одной моей тетки, которую я любила, как мать. Прошу вас обоих почитать меня другом, ^19-une véritable amie. Я бы хотела доказать вам это на деле… Во всяком случае courage et bon espoir^-9, — заключила она, выпрастывая руку из-под бурнуса и протягивая ему.

– Я глубоко благодарен вам, графиня, – сказал он с низким поклоном.

– А bientôt²⁰!..

Она закинула полу плаща на колени, и глаза ее с приподнятыми углами блеснули, как две мгновенные звездочки в предрассветной полутьме, остановившись в последний раз на молодом человеке.

Ливрейный слуга ее вскочил на козлы. Лошади тронули.

Она ехала, вся уйдя в угол просторного экипажа, мягко и равномерно покачивавшегося на своих английских рессорах, по гладкой, наезженной летней дороге. Прямо пред нею, еще низко над землей, еще словно стыдясь пред изнывавшею ночью, алел далекий край неба. Веяло утром. Она наполовину откинула свой капюшон, быстро и широко вдыхая лившуюся ей в грудь живительную свежесть. Из придорожных кустов не то испуганно, не то радостно вылетали птицы, и пронзительно, и высоко над ее коляской уже чувикали жаворонки свою звенящую, словно детскую, песнь.

«Как хорошо утро!» – думала она; «как хороша молодость», – сказала она себе тут же, обращаясь мыслью к «роману», занимавшему ее в течение всего этого минувшего дня, – «хороша и тогда, когда страдает… и более всего, может быть, именно тогда… Какое кому дело до сердечных мук зрелого существа, до горькой неудовлетворенности, вынесенной им из жизни, до его обманутых надежд и угрызений! Но молодое страдание так красиво, так влечет к себе, так вызывает желание подать ему руку, помочь. Хочется именно сделать для него то, чего не сделали для тебя другие, когда сама ты была в этом положении и нуждалась в помощи… Они оба так симпатичны! Она – прелесть, une poésie²¹; Танюша С… была в этом роде, когда ей было осьмнадцать лет. А у него какие хорошие глаза – строгие, думающие! Видно сейчас, que c’est quelqu’un²², совсем не то, что те казенные и куклы Петербурга… Отчего у нас так мало этих независимых, самостоятельных, которым там ничего не нужно, которые не ищут, не кланяются?.. ^23-Les Гундуров – ведь это старая, хорошая фамилия, и он не беден, c’est un vrai gentilhomme^-23. Если б этот милый князь Michel Шастунов был жив, он уж, конечно, предпочел бы такого мужа для дочери à се jésuite d’²⁴Анисьев»… Князь Michel, она помнит его с того бала, когда она, худенькая, черненькая девочка, появилась в первый раз в свет и он один из первых заметил ее… Как это давно, давно, целая вечность!.. О, сколько с тех пор блеска, успехов, увлечений… А с ними, Боже мой, что слез, о которых не знает никто!..

Длинная, спешная вереница образов и картин побежала внезапно перед нею. Лина, Гундуров исчезли мгновенно из ее памяти. Она торопливо, лихорадочно переживала все чары, весь соблазн – и весь обман собственной жизни; ей было опять тяжко, и жутко, и больно, – больно опять до слез за ложь тех дней очарования, которые так опостылели ей теперь.

Да, это минувшее, весь этот блеск, и чад, и обольщения, все это вдруг, разом разлетелось и стояло, как пена и стекло упавшего со стола бокала… Она никогда, никогда не вернется к той жизни; она изведала ее до оскомины, до тошноты. Молодость прошла, она устала, устала, – ей ничего уже более не нужно, как забвения и покоя…

А алое зарево зари захватывало небо все выше и выше. Молочным цветом подергивались края сизых ночных тучек. Отчетливо и серо отделялась уже пыльная даль дороги от зеленой щетины набегавших на нее озимей. День наступал со своим теплом и горячими красками, со своим все воскрешающим светом…

Графиня Воротынцева велела поднять верх коляски. Этот со всех сторон уже обливавший ее свет как будто оскорблял ее. Она приткнулась головой к валику висячей кожаной подушки и закрыла глаза. Но загоравшийся свет дня бил и сквозь ее прижмуренные веки, раздражая ее и вызывая вместе с тем новые представления в ее мозгу. Она думала о солнце, о солнце других стран, где и ее ждет иная, свободная жизнь, ждут иные впечатления, иной смысл и содержание жизни… Кончено ли в самом деле все? – спрашивала она себя как бы против воли, – или там, под этим новым, чужим солнцем она нежданно должна найти то, чего напрасно так долго искала здесь, то настоящее слово, которым еще никто не умел откликнуться на немолчную жажду ее сердца?..

Увы, ей не суждено было обрести то желанное «слово». Под тем «новым солнцем» ожидала ее одна безвременная могила…