Оттанцованы уже были три кадрили, кроме полек и вальсов. Чижевский, в своем качестве обычного Vortänzer’a¹ московских балов, дирижировавший и здесь, решил, ввиду что было уже поздно, начать мазурку. Он танцевал в первой паре с Женни Карнауховой.

Рядом с ними сели Лина с Духониным…

В самом начале вечера, танцуя с княжной кадриль, блестящий флигель-адъютант спросил ее: «дозволено ли ему будет пригласить ее на мазурку».

– А moins qu’Ophelie ne la danse avec Hamlet, qui y a incontestablement droit aujourd ’hui², – добавил он к этому тоном почтительной шутливости, проводя щегольски рукой по своим глянцовитым усам.

– Гамлет, кажется, совсем не танцует, – ответила она с полуулыбкой, – но я действительно уже приглашена. Благодарю вас!..

Ее «действительно» никто еще не приглашал, в предположении именно того, что она, вероятно, танцует с Гундуровым; но она ни за что в свете не согласилась бы танцевать мазурку с «этим»… Она оглянулась, едва успел он отойти от нее, ища глазами «кого-нибудь другого».

Она увидела Духонина, которого знала искренно расположенным к ней, и подозвала его:

– У меня к вам просьба.

– Говорите, княжна, я счастлив, если…

– Вы должны танцевать со мною мазурку, если у вас нет другой дамы.

– Никакой, но разве вы…

– Нет, – не дала она ему договорить, – я не хочу танцевать с незнакомым.

– Прелестно, – сказал он, поняв, – но вы знаете, какой я мазурист.

– Такой точно, какого мне нужно, – и она улыбнулась такою грустною улыбкой, что у Духонина на миг сердце сжалось, – я устала ужасно и насилу говорю… Но, пожалуйста, никому об этом, – быстро промолвила она.

Он с упреком поднял глаза на нее:

– Нужно ли вам это говорить мне, княжна!.. – Флигель-адъютант своею красиво-небрежною походкой в интервале между двумя контрдансами подошел к Женни Карнауховой.

– Вас и спрашивать, вероятно, нечего, – лениво усмехаясь, проговорил он, – приглашены ли вы на мазурку и кем?

– Нечего, – подтвердила она, смеясь и слегка краснея, – а вы, ауес la demoiselle de la maison³?

– Нет, она уже с кем-то танцует, – сказал Анисьев, поводя кругом прищуренно-равнодушным взглядом. Женни заволновалась:

– Ah, mon Dieu, с кем же бы вам танцевать! Графиня Воротынцева уезжает…

И она завертела головой во все стороны, отыскивая глазами подходящую для него даму.

– Да разве это непременно нужно? – проронил он сквозь зубы, слегка откидывая кончиками обтянутых свежайшею замшевою перчаткой пальцев свой свисший на грудь эполет (этот небрежно-изящный жест особенно удавался ему, вызывал множество подражателей и почитался последним словом военной грации по всему тогдашнему гвардейскому кор^пу^су).

– Еще бы! – воскликнула Женни. – Хозяйка дома просто с ума сойдет, если вы останетесь без дамы на ее вечере… Ах, знаете что, тут никого другого нет, вы же находите ее хорошенькою, пригласите ее!

– Кого это? – спросил Анисьев, усмехнувшись невольно ее торопливому усердию.

– La fille de Гисправник⁴, – она кивнула головой на красивую, низко оголенную спину Ольги Акулиной, оживленно разговаривающей в это время у окна с только что представившимся ей проезжим дипломатом, которого графиня Воротынцева прозвала ^5-«le perroquet malade», – au fond она всех нас красивее здесь. Faites lui cet honneur, она будет в восхищении.

– L’honneur sera tout pour moi, princesse, – молвил он на это с галантностью куртизана времен Lauzun и Richelieu^-5, – и отправился приглашать барышню.

А у барышни голова заходила кругом… Ей представляются дипломаты, ее просит на мазурку первый петербургский кавалер… Хорошо, что она «так умна и предвидчива», у нее было какое-то предчувствие, она сказала этому «белобрысому судейскому» Маусу, сейчас прибегавшему приглашать ее, что она не может еще дать ему положительного ответа, что ее кто-то, кажется, уже ангажировал, но она не совсем помнит, кто, и что она скажет ему потом, потом…

– Конечно, граф, конечно, merci! – говорила она теперь Анисьеву, глядя на него таким блаженно-млеющим взглядом, что у дипломата даже лицо повело от пронявшей его в эту минуту зависти к счастливому воину, а осторожный воин поспешно опустил глаза, чтобы невольно загоревшийся в них блеск не был замечен дипломатом.

– Мы начинать будем? – спросила тут же Ольга.

– Это уж никак! – коротко ответил совершенно овладевший собою флигель-адъютант. – Я никогда балов не веду, – пояснил он с учтиво-холодным, почти строгим выражением голоса и лица.

«Да, для него это слишком низко, – сообразила тотчас барышня, – все это надо знать, эти их нюансы»…

Мазурка рассаживалась, когда графиня Воротынцева об руку с Гундуровым вошла в залу.

Все глаза обернулись на нее, на всех устах заиграла оживленная улыбка. Все это давно знакомо было ей; давно привычно ее сознанию себя «царицей». Она улыбалась тоже, сочувственно и благосклонно улыбалась в ответ на все эти неотступно направленные на нее взгляды… Но в легком вздрагивании длинных ресниц, в чуть-чуть опущенных углах ее рта внимательный наблюдатель уловил бы, быть может, признаки того душевного состояния, что на живописном старом языке Франции выразилось словами, – словами такой же, как и она, отходившей от обольщения жизни женщины[48]: «plus ne m’est rien, rien ne m’est plus»⁶…

Знакомые ей мужчины, танцевавшие и не танцевавшие, артиллерийский полковник из гвардейцев, дипломат с физиономией «больного попугая», «Сенька» Водоводов, Толя Карнаухов подбежали к ней с приветствиями, вопросами, приглашениями на «extra-tour»⁷…

– ^8-Non, non, j’ai mon cavalier servant et j’y tiens, – отвечала она, смеясь, – и громко, в двух шагах от Лины, сидевшей к ней спиной: – puisque vous n’en avez pas voulu, il paraît^-8, – промолвила она, увидав, что княжна обернулась на звук ее голоса, – и подвела к ней Сергея, пытливо и нежно глядя ей прямо в глаза.

– Monsieur Гундуров меня и не приглашал вовсе, – сказала на это Лина, тихо улыбаясь и чувствуя в то же время, что у нее опять закололо у сердца.

– Княжна, я не смел, – отозвался он, перемогая дрожь в голосе, и робко, виновато взглядывая на нее, – я так дурно танцую…

– Все самолюбие! – чуть слышно промолвила она, не подымая глаз.

Да, он этого заслуживал, – и еще виноватее, еще смущеннее стало его бледное лицо. А она… слова эти вырвались у нее против воли, под влиянием всей муки, испытанной в этот день, его жестокости с нею в театре, разговора ее с дядей в уборной, той физической боли сердца теперь, от которой у нее двоилось в глазах. Но она Бог знает что дала бы сейчас, чтобы взять эти слова назад; он мог быть виноват пред нею, – да и виноват ли он в самом деле? – но она не имела права оскорблять, огорчать его…

Две руки захватили и дружески сжимали ее руки.

– Милая княжна, – говорила ей вполголоса графиня Воротынцева, усевшись на стул Духонина подле нее, – я сейчас уезжаю и заранее прошу вас не обращать на это никакого внимания: я терпеть не могу проводов и прощаний, и мне, надеюсь, дадут уехать без всего этого. Но я непременно хочу еще увидеть вас до моего отъезда за границу. ^9-Vôtre mère ше doit une visite, и вы приедете с нею, не правда ли? Или я сама еще раз приеду сюда… Во всяком случае знайте, что я понимаю вас и сочувствую вам; les sympathies de mon âme sont toutes à vous^-9, – повторила она, подчеркивая. – А теперь прощайте, не оборачивайтесь, не провожайте меня взглядом, а танцуйте спокойно, – и, наклонясь уже к самому уху Лины, – и не сердитесь на тех, кто любит вас более жизни! – заключила она.

Она встала, рассеянно и улыбаясь оглянула длинный овал готовящихся к танцу пар и кивнула, обернувшись, безмолвно стоявшему за нею Гундурову подать ей руку.

– А вы не танцуете, chère comtesse! – раздался нежданно подле нее голос.

Графиня изумленно повернула голову назад. Говорила Ольга Елпидифоровна, только что усевшаяся на стул подле своего кавалера, и которая под обаянием его приглашения, своего «эффектного» наряда, «искорок», мгновенно зажигавшихся, она видела, в глазах каждого мужчины, мимо которого она проходила, шевеля своими атласными плечами, почитала себя теперь в полном праве не признавать ни лет, ни положений, и относилась к петербургской «grande dame», на которую едва смела поднять глаза утром, этим фамильярным тоном, с тою вульгарно-певучею интонацией, от которой часто до конца дней своих не могут отучиться институтки, губернские барышни и «артистки» отечественных театров.

«Петербургская grande dame» пристально взглянула на нее, чуть-чуть иронически улыбнулась и с коротко учтивым ответом «non, mademoiselle, je ne danse pas»¹⁰ повела глазами чрез ее голову на графа Анисьева.

Он еле заметно улыбался из-под прикрученных усов, но эта сдержанная и как бы извинявшаяся улыбка, на миг приподнявшиеся брови, насмешливо моргнувшие веки говорили: «que voulez vous, en province¹¹, не из кого выбирать»…

Барышня прижалась и опунцовела ярче своих роз. Это был в ее сознании первый стакан холодной воды, пролитый на ее высокомерные мечтания нынешнего дня…

– Вы в Петербург скоро? – все так же чрез голову спросила графиня ее кавалера.

Анисьев знал, что она никогда его недолюбливала; она теперь явно протежировала «этого Гамлета из профессоров». Он навострил уши.

– Хоть сейчас же после мазурки, – сказал он громко, смеясь, – если это может только быть вам на что-нибудь нужным, графиня!

Она поняла.

– ^12-Si je vous prenais au mot pourtant, – засмеялась она в свою очередь, – vous qui êtes si «paladin»^-12, – промолвила она, напоминая ему его выражение.

«О, о! – подумал Анисьев, – как скоро понадобилось!»

– Попробуйте! – сказал он вслух.

– Нет, шутки в сторону, если бы вы ехали скоро, я бы вам прислала письмо к моей ^13-belle-soeur Marie, которое я не хотела бы доверить aux indiscrets de la poste^-13! Ho я никак бы не желала, чтоб оно дошло к ней позднее двух, трех дней.

Он как бы сообразил:

– Присылайте, графиня.

– В самом деле?

– Tout се qui il у а de plus¹⁴ «в самом деле», – шутливо повторил он.

– Когда?

Он опять приостановился на миг, раздумывая.

– Я буду в Москве, самое позднее, послезавтра к обеду, – проговорил он особенно отчетливо, как бы с намерением, чтобы слышала это не одна его собеседница.

Духонин, разговаривавший с княжной, поднял на нее невольно глаза с вопрошающим выражением. Она таким же невольным движением чуть-чуть повела плечами в ответ.

Барышня, в свою очередь, вскинула вопросительно глаза на флигель-адъютанта и тут же опустила их.

– Так я пришлю вам письмо завтра утром, – сказала спокойно графиня Воротынцева. – Сюда?

– Д-да, графиня, или прямо в город, если вам ближе туда из Дарьина, к господину исправнику. Я справлюсь там проездом.

– Grazie¹⁵, – сказала она, ласково кивнув ему. И под звуки загремевшей в эту минуту мазурки и общей топотни «grand rond»¹⁶, которым Чижевский имел обыкновение начинать ее, она направилась обратно в гостиную об руку с нашим героем, более мрачным и более страдающим, чем когда-нибудь.