Граф уехал тотчас же после спектакля, ответив на просьбы хозяйки остаться ночевать, что у него на завтра в Москве назначен прием просителей и что он очень любит спать в коляске на чистом воздухе.

– Прощайте, милое дитя! – говорил он, подойдя к вошедшей Лине и похлопывая рукой по ее руке. – Прекрасно играете! Даже жалко было смотреть, точно правда была… А шалунью в Москву, петь! – тем же акафистом обратил он речь к Ольге Акулиной, взирая, очевидно, не без удовольствия на всякие ее красы.

– Вы уж такой милый, граф, такой милый! – расписывала в свою очередь барышня, отпуская ему убийственнейшие из своих глазенапов. Они втроем с Аглаей Константиновной пошли проводить его и простились с ним на лестнице. У нижней ступеньки ее, вытянувшись в струнку, стоял в дорожной форме исправник Акулин.

– Исправник! Успел переодеться? И парик снял! – воскликнул, увидев его, граф, подымая вверх обе свои ладони. – Очень хорошо играешь, я много смеялся!

– Рад стараться, ваше сиятельство! – воскликнул в свою очередь исправник, отвешивая ему форменный поклон одною головой и не отрывая рук, прижатых ко швам панталон.

– Устал? – милостиво спросил его сиятельство.

– Никак нет, ваше-ство, хоть сейчас снова начать прикажите.

– Нет! Зачем! – протянул смеясь граф. – А только ты устал. Живот большой, в перекладной растрясет. Оставайся! Дороги хороши, проеду и без тебя.

– Этого не могу-с! – отпустил Акулин.

– Почему? – еще раз протянуло начальство и еще раз приподняло ладони.

– Как солдат от казенного ящика, так и я от вашего сиятельства в границах вверенного мне уезда отлучиться не могу и не дерзаю. А что до живота-с, – промолвил он уже с полониевскою ужимкой на лице, – то он у меня казенный, ваше-ство, как раз в мерку почтовой телеги укладывается.

– Балагур! – запел предовольный такою остротою граф, закутываясь в поданную ему теплую шинель. – Твоя граница где? – спросил он подумав.

– Река Нара, ваше-ство.

– Да, где паром. Знаю!.. Отсюда сколько?

– Двенадцать верст, ваше с…

– Спать буду, не увижу тебя более… Чтоб не забыть, – Шашков, запиши! – Через неделю в Москву приезжай! Ко мне, лично! – примолвил он особенным тоном.

– Слушаю, ваше-ство! – рявкнул в восторге сердечном толстый Елпидифор. Успех Полония и «глазки» Ольги Елпидифоровны обеспечивали ему, очевидно, ближайшее повышение по службе.

– Ну, едем! – сказал граф. – Прощай, Ларион, – обратился он к князю, спустившемуся с ним вниз, и, трижды облобызав его, шепнул на ухо: – из Петербурга ничего не получал?

– Нет! – коротко ответил тот, слегка сморщившись и видимо недовольный вопросом.

Граф вышел на крыльцо. Исправникова тройка уже гремела колокольчиком под сводом льва.

Графиня Воротынцева, с своей стороны, объявила решительно, что остаться ночевать не может, что ее ждут в Дарьине, но согласилась подождать, пока засветлеет, ввиду какого-то не совсем надежного моста по дороге, о котором напомнил ей князь Лоло, и по которому, уверял он, было бы не безопасно проезжать темною ночью… По настоятельной просьбе Аглаи Константиновны «ouvrir le bal амес le jeune comte¹», она сделала два тура вальса с графом Анисьевым, с тем, требовала она, чтобы «уже после этого не обращали на нее никакого внимания», что она устала и хочет до отъезда отдохнуть в каком-нибудь уголке. Она ушла подальше от грома бальной музыки в маленькую, полуосвещенную гостиную, куда увела и Софью Ивановну Переверзину, и где они уселись вдвоем на маленьком угловом диване.

Ее очень интересовал «роман» Лины и Гундурова, и она просила Софью Ивановну сообщить ей о «положении вещей» в настоящую минуту. В этой женщине было так много обаятельного, захватывающего, симпатичного, что Софья Ивановна, завоеванная ее прелестью с первой минуты их знакомства, забыв всю обычную свою сдержанность, откровенно разговорилась с нею, как со старым многолетним другом.

– Elle est bête comme chou cette grosse fermière², – вскликнула графиня, говоря про Аглаю Константиновну, – и мне кажется, что в этом случае она решающего значения иметь не может. L’oncle (то есть князь Ларион), вот от кого, сколько я понимаю, должно все зависеть.

Софья Ивановна закачала головой:

– Чем глупее люди, тем они несговорчивее и упрямее. Я опасаюсь, напротив, что если князь Ларион вступится в дело искренно, он своею резкостью может скорее напортить, чем помочь; если же он станет говорить для формы, без внутреннего убеждения…

– А вы этого боитесь, вы не уверены в нем? – живо прервала ее собеседница.

– Он очень любит свою племянницу, сколько мне известно, – сказала Софья Ивановна, – и, кажется, обещал ей стоять за ее выбор. Но сам он в то же время, превознося на словах моего племянника в глаза и за глаза, в сущности, я знаю, нисколько не находит его подходящим мужем для княжны.

– Почему это, почему? – воскликнула графиня.

– Он находит его слишком молодым, без положения в свете…

Графиня даже руками всплеснула:

– Молодой муж, чистый, верующий в любовь и в женщину, не истрепавшийся ауес toutes ces créatures³, с которыми они там все проводят лучшие свои годы, да ведь это счастие, самое редкое и желанное счастие! О, сколько бы женщин вышли иными из этой battle of life[47], если бы выпал им на долю un vrai mariage⁴, брак с человеком, таким же непорочным в своем прошедшем, как и они сами, когда выходили замуж… А «положение»?.. Боже мой! Да неужели этот Milord Walpole, этот умный человек, который так независим в своих мнениях и так не нравился за это ^5-en certain lieu, неужели и ему нужен для такого прелестного существа, как его племянница, l’eternel aide de camp à carrière вроде этого Анисьева? Ведь он же знает, чего стоят tous ces ignobles ambitieux d’antichambre, которыми полон Петербург. Он должен ценить людей, которые иного ищут, иное делать хотят, чем то, что там делается! Il est véritablement Européen, lui^-5, как же не противно ему все это наше татарство!.. Послушайте, – прерывая себя, молвила она, быстро подымаясь с места, – хотите, я сейчас переговорю с ним, мы всегда были большие друзья…

Софья Ивановна удержала ее за обе руки:

– Нет, милая графиня; тысячу раз благодарю вас, но в эту минуту это было бы во всяком случае преждевременно. На мне лежит обязанность поговорить и с нею, и с ним ранее всех, – сказала она, и судорожное движение повело все ее лицо при этом.

– Вы правы, – молвила графиня, садясь опять, – и я вижу, что вам это будет нелегко, – добавила она, пожимая ей руку.

Они на миг замолкли.

– ⁶-Et le jeune homme, ваш племянник amoureux fou^-6, да? – начала опять графиня.

Черты Софьи Ивановны омрачились:

– Да… но не так, кажется, как бы я желала, – проговорила она как бы нехотя, – не так, как этого стоит эта удивительная девушка.

– Что вы хотите сказать?

– Мне трудно было бы это объяснить вам, я сама не могу еще вполне дать себе в этом отчет, но мне показалось сейчас в театре…

– Он был удивительно хорош! – воскликнула графиня Воротынцева. – Un vrai désespoir⁷!

– Слишком! – ответила сквозь зубы Софья Ивановна. – Ах, вот он! – вырвалось у нее в это же время.

Из-за портьеры выглянуло лицо Гундурова: он, видимо, искал тетку и не входил, видя ее занятою разговором с незнакомою ему дамой.

– Представьте мне его, пожалуйста! – с живостью проговорила графиня.

– Сережа! – кликнула Софья Ивановна.

Графиня дружески пожала ему руку, едва назван он был ей, и пригласила сесть подле себя:

– Не ждите от меня комплиментов, – говорила она, – прежде всего потому, что я никогда не умела их делать, а потом вы их, я думаю, так много уже успели наслышаться, что не говорить вам их значит оказать вам услугу, не правда ли?

– Истинная правда, графиня, – сказал Сергей, – тем более что ничего не может быть глупее, как положение человека, которому, заслуженно или незаслуженно, воздают хвалу в глаза. Я только что испытал это. Один из ваших петербургских львов сделал мне честь пожелать познакомиться со мною, – бедный герой наш, видимо, старался говорить веселым и спокойным тоном, но Софья Ивановна видела, что это стоило ему неимоверных усилий, – и насказал мне таких любезностей, что я не знал, куда деться. К несчастию же моему, это случилось как раз против какого-то большого зеркала, в которое я нечаянно взглянул в эту минуту, и был до того поражен совершенно идиотским выражением моей физиономии, что, не дослушав дифирамба, убежал от него стремглав, будто пойманный в преступлении. Графиня громко засмеялась:

– Это был граф Анисьев, cet enthousiaste exagéré⁸?

– Да. Он так назвался, представляя себя мне, – ответил Гундуров с худо скрытою иронией.

– Eh bien, c’est très beau de sa part⁹, я вас уверяю, – сказала она с тем же смехом, быстро обменявшись взглядом с Софьей Ивановной, – вы должны быть ему не шутя благодарны: он может быть гораздо более рыцарь, чем вы думаете, – промолвила она совершенно другим тоном, вспомнив вдруг сказанное ей Анисьевым в театральной зале за чаем. – Ou beaucoup plus machiavelique encore¹⁰, чем каким я его знаю, – высказала она тут же вслух пробежавшую у нее вслед за этим мысль, и ее сфинксовые глаза с загадочным выражением остановились на Гундурове.

Молодой человек с недоумением и некоторою тревогой ожидал объяснения непонятных ему слов ее… Но он не получил этого объяснения.

– Расскажите мне, пожалуйста, – сказала нежданно графиня, – что с вами было в Петербурге? Ваша тетушка мне сказала, что вас не пустили за границу?

Он не успел ответить.

– Une valse de Gungl, n’est-ce pas¹¹? – спросила она его вдруг, прислушиваясь к доносившимся к ним из залы звукам.

– Не сумею, право, вам сказать, графиня, – отвечал он небрежно, – я не музыкант, а тем менее танцор.

– Нет, я это когда-то страстно любила, – сказала она, моргнув веками, с невыразимым оттенком в голосе, – и встала. – Мне хочется посмотреть на вашу Офелию: donnez moi votre bras¹²! – обратилась она к Сергею с обаятельною улыбкой, от которой повеяло ему на миг каким-то внезапным облегчением.

– А я с вами прощусь, милая графиня, – сказала ей Софья Ивановна, – для меня поздно, и этот день истомил меня; мне надо протянуться. Спать я не буду, – добавила она по адресу племянника.

«Я ждать тебя буду», – перевел он это мысленно.

– Нет, нет, умоляю вас, – стала просить графиня Воротынцева, – погодите немножко! – ^13-Je ferai le tour du salon avec vôtre neveu и вернусь сейчас сюда, мы уйдем вместе. Я скорее переоденусь и уеду. J’ai une peur mortelle que cette grosse dondon de princesse ne вздумала бы меня провожать со всякими церемониями. Vite, vite, monsieur Goundourof^-13, вашу руку!

Прелестная женщина не без намерения делала это. «Роман» Гундурова серьезно занимал ее в эту минуту. Ей горячо хотелось помочь ему, хотелось показать этой «grosse dondon de princesse», всем этим московским ее гостям, что она в этом молодом человеке видела своего, quelqu’un¹⁴, признавала за ним ту степень общественного положения, при которой он по всем правам мог претендовать на руку княжны Шастуновой. И это, по ее мнению, надо было сделать сейчас, не упускать случая…

Налегая как бы устало своею обнаженною полною рукой на черный фрачный рукав Гундурова, она прошла с ним в соседнюю комнату, где расставлены были ломберные столы, и хозяйка дома, игравшая в преферанс с княгиней Додо, Зяблиным и походившим на стерлядь Костей Подозериным, только что осталась без двух в червях и недоумело спрашивала, как могло это так случиться, обремизившего ее «бриганта».

– ^15-Ah, chère comtesse, – отрываясь от карт, заголосила тут же она, увидев входящих, – vous revoilà^-15! Надеюсь не с тем, чтоб уехать?..

– Нет, нет, – говорила, подходя, графиня, – мы с monsieur Serge отправляемся смотреть на танцующих.

– И принять самим участие в танцах, j’espère¹⁶? – придавая неведомо к чему своей улыбке лукавое выражение, спросила «grosse dondon».

– Если он этого непременно захочет, – ответила «петербургская царица», с каким-то дружеским кокетством взглядывая снизу вверх на своего кавалера, – я готова с ним сделать тур вальса.

– О, графиня, – проговорил смущенно «monsieur Serge», – я не посмею никогда, я так неловок…

– Я в этом не сомневаюсь, – сказала она с веселым смехом, – вы не из тех, которые ногами делают себе карьеру… А когда приедете вы ко мне в Дарьино? – промолвила она, ударяя его слегка веером по рукаву, и как будто это давно было между ними условлено, – j’y tiens beaucoup, je vous prie de croire¹⁷.

Он только мог поклониться…

– ^18-Oh, si vous voulez monter un spectacle, chère comtesse, я вам рекомендую monsieur Гундурова, вы видели сами, comme il est bon acteur^-18! Я уж его так за это благодарила! – возгласила княгиня Аглая Константиновна, улыбаясь во весь рот и ворочая глазами с таким выражением, что ты видишь, мол, как я умею ценить твою специальность.

Сергей вспыхнул до самых ушей; глаза его блеснули пламенем…

Графиня Воротынцева почувствовала еще живее, чем он сам, быть может, все, что в этой глупой фразе могло быть оскорбительного для ее protégé.

– ^19-Je quitte sous peu ce cher pays, – проговорила она быстро и резко, остановив на говорившей насмешливые до презрительности глаза, – и устраивать спектаклей мне некогда. Но если б я была на вашем месте, княгиня, я точно так же, как вы, не знала бы, как достаточно благодарить monsieur Гундурова за честь, – она на миг остановилась за этим сильно подчеркнутым ею словом, – и удовольствие, которые он доставил бы мне своим участием. Pour être aussi prince qu’il l’a été dans son rôle de Hamlet, il faut être né comme il l’est, et se sentir en plus très gentilhomme^-19. Это дано не всякому, а я, признаюсь, ценю это прежде всего…

Она обернулась, заставив при этом Гундурова описать кругом себя вольт, и быстро направилась с ним к дверям танцевальной залы.

– Elle est colossalle, vous savez²⁰! – с громким смехом молвила она вслух, еще не доходя до этих дверей, совершенно равнодушная к тому, что слова ее могли быть услышаны всею гостиной.

Растерянное лицо «колоссальной» Аглаи цветом своим напоминало теперь тот толченый кирпич, которым усыпались дорожки ее сада. Она наполовину не поняла смысла нотации, прочитанной ей петербургскою ее гостьей, но по интонации ее речи, еще более по этим прямо чрез стол устремленным на нее злым глазам княгини Додо, – которая действительно, тасуя в эту минуту колоду, кусала себе губы до боли, чтобы не расхохотаться на всю комнату от пронимавшего ее злого смеха, – она не сомневалась, что ей сказано было нечто очень жестокое, нечто имеющее опять отношение к ее несчастному «Раскаталовскому» происхождению… И она механическим и тупым движением автомата подбирала одну за одной сдаваемые ей карты, не смея ни на кого поднять глаз и тщетно стараясь объяснить себе, за что вздумала ее обидеть cette comtesse Vorotintzef-Dariine, которой она со своей стороны кроме des politesses²¹ ничего не сделала…

Зяблин докончил сдачу и испустил глубокий вздох.

– Ça, c’est un vrai ami²²! – поняла Аглая Константиновна и вздохнула тоже.

– Княгиня, вы в руке! – сказал Костя Подозерин, метнув при этом взглядом искоса на распущенные веером короли и дамы в ее коротких и слегка дрожавших пальцах.