Там опять тесно толпилась вся труппа наших любителей, безмолвно и внимательно прислушиваясь к раздавшимся со сцены голосам Гундурова и Надежды Федоровны.
– Что идет? – спросила Ольга, подходя к одной из групп.
– Идет божественнейший перл человеческого творчества, о Розалинда! – пустил ей напыщенно в ответ стоявший тут Толя Карнаухов. – Идет сцена Гамлета с матерью, и оба они великолепны!..
– Позвольте, господа, позвольте! – послышался в то же время шепот торопливо пробиравшегося в тесноте режиссера. – Выход Тени сейчас; позвольте пройти! Тень! Где Тень?
– Здесь я, здесь! – отвечал голос землемера Постникова, только что успевшего опять преобразиться в свой костюм призрака, с его крылатым шишаком и длинною серою мантией.
– Пожалуйте, пожалуйте поближе! Господа, mesdames, ради Бога, не высовывайтесь так, вас видно зрителям, и пройти ведь нельзя! – охрипшим и растерянным голосом молил несчастный режиссер, обливаясь потом.
А со сцены все резче и суровее доносились упреки Гамлета матери:
Где был твой ум? Где был рассудок?
Или слепая ты была, когда
В болото смрадное разврата пала?..
Не говори мне о любви: в твои лета
Любовь уму послушною бывает…
Когда и старость падает так страшно,
Что ж юности осталось? Страшно,
За человека страшно мне!..
– Вот уж правда! – чуть не громко фыркнула Ольга Елпидифоровна под ухо храброго капитана Ранцова, благодаря которому удалось ей найти удобное место впереди, между второю и третьею кулисами.
– Чего-с? – оторопело спросил капитан.
– Что в ее годы об амурах давно пора забыть! – пояснила барышня, смело воззрившись при этом в лицо своему обожателю, и тут же пустила избока «глазком» на Ашанина, стоявшего от нее в двух шагах и неотступно глядевшего на сцену.
Бедный капитан весь покраснел от воспоминания и опустил глаза. Ни один мускул не дрогнул на лице красавца: он будто и не слыхал задорных слов барышни, не заметил даже ее соседства…
«А как зол-то внутренно, как зол!» – промолвила она мысленно и слегка закусила себе губу, не то чтобы не рассмеяться этой внутренней его «злости», не то от досады, что он ее наружно не показывал.
О Гамлет,
Ты очи обратил мне внутрь души,
– говорила между тем Надежда Федоровна-Гертруда, и с таким задушевным, захватывающим выражением, что сама барышня вдруг вся обратилась во внимание:
И я увидела себя в таких кровавых,
В таких смертельных язвах… Нет спасенья!..
Она и Гундуров неслись как на тучах, на мрачных тучах проникавшего их обоих чувства безнадежной скорби и отречения…
Убийца,
Злодей, раб, шут венчанный, вор,
Укравший жизнь у брата и его корону
Тихонько утащивший под полой,
Бродяга… И этому злодею,
Стыд женщины, супруги, матери забыв,
Могла отдаться ты!..
– говорил он ей, задыхаясь от внутреннего волнения:
Ах, замолчи! Как острые ножи,
Слова твои мне сердце растерзали!
Умолкни, ради Бога, сын мой!
– проговорила она в ответ, простирая к нему руки поразительно верным движением тоски и отчаяния, и упала в кресло, закрыв себе лицо этими руками.
«Господи! – пронеслось в голове Ашанина. – Да из нашего представления действительно какая-то трагедия для всех нас вышла!»
И в первый раз со вчерашней ночи что-то жуткое, едкое, укол совести по отношению к этому бедному, оскорбленному им созданию, так неожиданно трогательно передающему теперь свою роль Гертруды, примешалось к поглощавшей его всего до сих пор мысли об Ольге Акулиной.
Он мотнул головой и ушел из кулисы подальше и от нее, и от этой «растерзанной» матери Гамлета…
А «трагедия» в это время грозила принять весьма комический оборот. Из кулисы вышла Тень, сделала медленно шаг вперед, другой… остановилась…
Гамлет в неописанном ужасе схватил себя за голову:
Спаси меня, закрой меня крылами,
Сонм небожителей святых!..
Чего ты хочешь, образ благородный?
Ты не с укором ли явился к сыну
За медленность его в отмщеньи? Говори!
Не позабудь!..
– заговорила Тень, попыталась двинуться еще на шаг – и не могла. Что-то там, в кулисе, держало ее за край мантии; мантия эта теперь представляла вид натянутой острым углом полы садовой палатки… Режиссер, заметив, кинулся наземь отрывать ее от гвоздя в дереве кулисы, за который зацепилась она. Но было поздно: неопытный землемер испуганно обернулся назад – взглянуть, что его там держит, и вместе с тем рванул телом вперед. Дешевая материя плаща не выдержала, и добрая половина его осталась на жертву гвоздю… Черненький артиллерист так и покатился со смеху в своем кресле. «Шт! шт!» – отвечали ему изо всех углов залы… Окончательно растерявшийся Постников замер, как рыба, не слыша суфлера и забыв все, что следовало ему сказать далее… Такие эпизоды убийственны для настроения и актеров, и публики… К счастию, Гундуров был так возбужден ролью, что внезапное отупение Тени смутило его лишь на несколько секунд, и, пререскочив через несколько фраз и следующую за ними реплику королевы, он воскликнул, весьма находчиво изменяя слова два в тексте:
О, не гляди безмолвно так и странно!
Поколебать мою решимость можешь ты…
Надежда Федоровна, в свою очередь, не сбилась от этого, и горячая сцена между сыном и матерью пошла тем же нервным, лихорадочным, захватывающим зрителей ходом… Только злополучная Тень никак не решалась теперь тронуться с места, будто все еще пришпиленная к своему гвоздю, и только после троекратного, отчаянного в своем шепоте, взывания режиссера из кулисы: «Да уходите же, уходите, ради Бога!» двинулась к выходной двери скорым маршем, не совсем пригожим для призрака…
– Он совсем сконфузился, бедняга, – пробормотал скороговоркой режиссер стоявшему теперь подле него Вальковскому, тревожно следя за уходившим, – того гляди, еще споткнется на ходу о ноги Полония!
Вальковский ничего не ответил. Он глядел чернее тучи и вследствие этого «безобразия» порванного плаща Тени, и потому, как узнал он сейчас, что Офелия охрипла, а сцена сумасшествия «похерена»… «Уложили, значит, совсем спектакль», – повторил он себе под нос в мрачном отчаянии…
Землемер-Тень, благополучно миновав ноги Полония, вышел в двери задней декорации, а оттуда пустился опрометью в мужскую уборную, где, сорвав шлем свой с головы, кинулся лицом вниз на диван и залился горчайшими слезами. В ушах бедного молодого человека невыносимо гудели этот чей-то хриплый, раздавшийся между зрителями хохот и последовавшие вслед за ним со всех сторон «шт!», которые он в тревоге своей объяснял не как протест против такого неуместного смеха, а как настоящее шиканье по его адресу… «О, Боже мой, – стояло колом в его голове, – попасть в такой знатный дом, выйти на сцену пред такими аристократами и показать себя им таким пошляком!..»
Полоний между тем, огромное туловище которого смог только наполовину вытащить из-за ковра пронзивший его шпагою Гамлет, лежал, видимый по пояс зрителям и с головой за этим ковром – и чувствовал себя очень неловко. Его одолевала пыль, от которой ему, мочи нет, как чихнуть хотелось, и он делал неимоверные усилия, чтоб удержаться от этого. «Кабы не пузо проклятое, ничего бы, – рассуждал он сам с собою, – а то ведь всего его как гору встряхнет, на всю залу хохот подымешь… Насчет графа это даже и в линию вышло бы, потому для него, что Шекспир, что балаган, – один толк; потешился бы, лишний бы раз спасибо сказал… да пред прочими совестно, пред искусством…»
О мать моя, прости мне,
– говорил в это время Гундуров, и звеневший, как медная струна, в беспощадных упреках матери голос его зазвучал вдруг теперь бесконечно нежными, болезненно проницающими нотами. Он подошел к ней, схватил ее руку и прижался к ней бледным лицом своим:
Прости!
Я был к тебе жесток, бесчеловечен,
Но это от любви. Так надо было!..
– О, как это хорошо, как хорошо! – раздалось в задних рядах громкое восклицание совершенно обезумевшего от восторга старика-смотрителя…
Но вот и конец сцены.
Спокойной ночи!
– проговорил Гамлет матери и отошел к трупу Полония:
А этого я спрячу дурака…
Что молчалив так стал,
– молвил он, склоняя слегка над ним голову и усмехаясь скорбно-ироническою усмешкой, —
Так скромен, так угрюм, скажи, приятель,
Ты, целый век болтавший без умолку?
Он наклонился, схватил Полония за ноги и нервным движением, сам себе не отдавая в том отчета, дернул его вперед с такою силой, что у исправника в глазах позеленело и парик слетел с его головы.
Пойдем! С тобой что много толковать!..
Спокойной ночи, матушка!
– договорил Гамлет, не выпуская из рук эти высоко приподнятые им ноги Полония, которые сжимал он, что есть мочи, всеми мускулами своих пальцев, и кивая в полоборота изнемогавшей от слов его королеве…
– Занавес, занавес! – отчаянно крикнул, махая руками, режиссер, увидав со своего места, что еще немножко, и Полоний предстанет без парика и весь истерзанный на лицезрение публики.
– Сергей Михайлыч, да отпустите, ради Бога! – раздался вместе с шумом падающего занавеса судорожный хрип толстого Елпидифора, тщетно пытавшагося приподняться на руках и высвободить свою голову из-под мотавшегося по лицу его края ковра, под которым оно как раз очутилось.
Гундуров разжал руки, и пятки исправника шлепнулись об пол…
– Браво, браво! Гамлета, Гамлета! – неистово кричали тем временем в зале.
– Одолжили! – жалобно завыл Полоний, тяжело приподымаясь с земли с помощью приспевшего к нему режиссера. Он выхватил платок из кармана и принялся, мотая и головой, и руками, отчаянно чихать и сморкаться.
– Ради Бога, извините меня! – бормотал сконфуженно Сергей.
– Да вы никак ссориться вздумали! – крикнул, кидаясь к ним, Вальковский. – Сережа, да понимаешь ли ты, что это такой актер, такой, что ему все пальчики перецеловать можно!.. А ты, брат, я тебе скажу, это последнее «спокойной ночи, матушка», сказал так, что тебе Мочалов в подметки не годился бы! Так прошла сцена, так прошла!.. И Надежда Федоровна… Кабы только не этот черт-землемер!.. А знаешь ли ты, – переменяя вдруг тон, могильным голосом заговорил он, – знаешь ли, что Офелия тю-тю?
– Что такое? – Гундуров весь поледенел…
– Говорят, охрипла, петь не может: не выйдет более! Понимаешь ли ты, все сумасшествие вон! Половину драмы и так уж выкинули, а наконец и совсем доканали!
И он даже плюнул от избытка негодования.
– Она сама… не хочет? – через силу выговорил Сергей.
– Они у себя в уборной, не выходили… не совсем себя хорошо чувствуют, кажется, – шепотом объяснил ему режиссер, отирая рукавом градом струившиеся со лба его капли.
– За… занемогла?
– Не должно быть, чтобы настоящим образом больны, а так, может, расстроились как-нибудь. Известно, существо нежное, цветочек настоящий… Я, впрочем, ничего не знаю, – поспешил осторожно добавить закулисный дипломат, – а только князь Ларион Васильевич сами приходили за кулисы в начале этого действия и сказали мне, что княжна охрипла и что ее две сцены в четвертом акте придется выкинуть…
– Гамлета, Гамлета! – продолжали стонать в зале. – Гертруду, Гертруду! – присоединился к этому новый вызов.
– Сергей Михайлыч, я прикажу сейчас занавес, просят-с… Господа, mesdames, позвольте со сцены! – засуетился опять режиссер, относясь к толпе актеров, хлынувшей тем временем из-за кулис.
– Не надо! – вскликнул нетерпеливо и озираясь Гундуров. – Надежда Федоровна ушла, я без нее не выйду!
– Они тут, сейчас были… Королева, Надежда Федоровна! За кулисами, должно быть, уйти далеко не успели…
Он кинулся за нею.
Она действительно с дрожащими от усталости ногами пробиралась за кулисы, слабо улыбаясь на сочувственные ей возгласы и плески «пулярок», визжавших и прыгавших по пути ее. В узком проходе за сценой она прямо натолкнулась на Ольгу Акулину.
– Извините! – учтиво промолвила Надежда Федоровна. Ольга небрежно кивнула головой в ответ и прижала к коленям свою бархатную юбку, чтобы дать ей пройти. Она прошла… и остановилась.
– Простите мне, Ольга Елпидифоровна! – нежданно проговорила она, низко склоняя пред нею голову.
Ольга вспыхнула вся:
– Что это значит?
– Я прошу вас простить мне, – повторила она, – если вы почитаете меня в чем-нибудь виноватою пред вами.
– К чему вдруг эти объяснения? – фыркнула свысока барышня.
– К тому, Ольга Елпидифоровна, что мы, вероятно, никогда уже более не встретимся с вами… на сцене – на сцене жизни, – договорила Надежда Федоровна таким разбитым и смиренным голосом, что наша девица уставилась на нее растерянными глазами.
«Что она, – проносилось у нее в голове, – рисуется или в самом деле?..»
– Надежда Федоровна, пожалуйте, пожалуйте, публика просит! – кричал, несясь к ней со всех ног, режиссер. – Вас и Гамлета… Пожалуйте!..
– Нет, нет, не нужно! я не хочу… не пойду! – испуганно отмахивалась она.
– Нельзя-с, никак нельзя, неучтиво против публики, пожалуйте! – настаивал он.
– Ступайте, ступайте, Надежда Федоровна, вас зовут, хлопают ужас как: Гертруду, Гертруду! Гундуров без вас выходить не хочет… Ступайте! – оглушал ее с другой стороны крик налетевших со всех сторон «пулярок»…
К рампе рука об руку подошли бледный как полотно Гамлет и зелено-желтая под своими румянами его мать…