Ольга Елпидифоровна из-за тонкой двери, за которою прижалась она, не проронила ни единого слова из разговора дяди с племянницей… Он взволновал ее и как бы даже тронул отчасти. В ее подвижном воображении, не способном останавливаться долго ни на одном из испытываемых ею впечатлений, пронесся целый ряд торопливых помыслов самого разноречивого свойства. На миг что-то вроде жалости к княжне сказалось в ней. «Несчастная эта Лина, однако, – подумала она, – три у нее воздыхателя, и ничего из этого не выходит: один – дядя родной, другой желает получить ее только из-за денег, а третий и любит, да взяться не умеет… Впрочем, сама она ничего не умеет, – решила тут же барышня, – только терпеть и страдать по-немецки; он (то есть князь Ларион) совершенную правду сказал ей: кто чего сильно хочет, для того нет препятствий… Он бы ее действительно со дна морского добыл… А, право, этого старика можно серьезно полюбить за его страстность»… И при этом на такое же краткое мгновение пронеслось в голове Ольги, что ведь могла же она быть на месте Лины, что ей мог говорить все то, что она сейчас слышала, этот князь, этот «важный человек». Но все это пред нею впереди, – Ольга не сомневалась в этом: она сказала себе, что ей надо une position dans le monde¹, и она добьется ее. Ей бы только попасть в Петербург. Она теперь видела вблизи настоящую grande dame и поняла, какую именно tenue надо иметь в этом большом свете. Нет, – барышня всем телом обернулась на большое трюмо, стоявшее в уборной, и с широкою улыбкой оглянула себя там с ног до головы – не с такими глазами и плечами (в неотразимость победы этих плеч над каждым данным мужчиной барышня верила так же твердо, как в то, что солнце каждый день выходит с одной стороны и уходит с другой) и при ее уме (в уме своем Ольга Елпидифоровна была так же непоколебимо уверена, как в том, что летом растет трава, а зимой выпадает снег) можно «остаться на бобах» (девица Акулина мысленно далеко не всегда выражалась элегантно). Чем лучше ее Сашенька Василинина и Ольга Чубейко, ее институтские подруги? А одна за генерала – и не простого, а гвардейского, – другая даже за графа, молодого и богатого, вышли… А теперь, когда она «умела так умно сделать», что этот влиятельный петербургский «favori de la Cour», этот «neveu de son oncle»², как говорит княгиня, ее союзник, чего не вправе она ожидать для себя!.. И под напором нового охватившего ее ощущения она, блистая глазами, вскинула головой по направлению Лининой уборной и проговорила чуть не вслух: «А вот мы еще посмотрим, mademoiselle la princesse, кому из нас двух более повезет в жизни!.. Понаведаться, однако, что она там делает?»

Выбравшись на цыпочках из уборной, барышня наша направилась к комнате Лины.

– Шт! – зашукала, идя ей поспешно навстречу, Глаша, едва успела Ольга отворить дверь. – Започивали, кажется!..

Княжна не спала, но она нисколько не жаждала в эту минуту присутствия Ольги: она не откликнулась.

– Ну и прекрасно, и не буди, пусть себе спит! – молвила барышня, отступая в коридор.

Глаша вышла за нею:

– Не знаю только, когда им переодеться потребуется, это когда они сумасшедшую из себя представлять будут, – пояснила она, смеясь, – чтоб успели. Главное насчет цветов. Потому все более настоящие. Наш учитель (она разумела Факирского) с землемером одних этих васильков да маргариток нанесли с поля копну целую, так это же каждый цветок особо уж на княжне прикалывать понадобится…

– Авось и не понадобится! – прервала барышня словоохотливую горничную и без дальнейших объяснений побежала за кулисы.