Он стоял в кулисе направо, в ожидании своего выхода. На сцене уже занимали свои места готовые начинать король и королева, Полоний с дочерью и Розенкранц с Гильденштерном. Княжна в своем голубом платье стояла к нему спиной. При этом виде сердце ёкнуло у Гундурова; он тут же нахмурился и опустил глаза… Она, в свою очередь, как бы отличив легкие шаги его в шуме двигавшихся за кулисами всяких тяжелых ступней, быстро повернула голову в его сторону. Но в то же время режиссер ударил в ладони, взвился занавес, – и Офелия с опущенными руками и ресницами замерла на своем месте.

Подозрительный Клавдио, смущенный признаками умопомешательства племянника, пригласил его, по совету Полония, с целью дать ей свидание с принцем, при котором король с ее отцом – «законные шпионы» – будут незримо присутствовать,

Безмолвно выслушивает она двойную волю владычных над нею лиц, государя ее и отца, как бы только покорствуя ей, как бы безучастная сама к тому, что имеется в виду этою волей, равнодушная с виду к тем причинам Гамлетова безумия, из которых все, кроме одной, должны на самом деле растерзать ей сердце… Только под конец сцены, когда пред уходом своим королева обращается к ней со словами («Убитая горем» Надежда Федоровна произнесла их с большим чувством):

у Офелии вырывается одна коротенькая фраза, освещающая мгновенным светом все, что происходит в эту минуту в душе ее:

Лина произнесла эту фразу почти шепотом, внезапно для нее самой дрогнувшим голосом, но выражение его было так трогательно, – но то, чего искала эта бедная, любящая душа Офелии, сказалось в нем так неотразимо, что графиня Воротынцева еще раз молча пожала руку своей соседке Софье Ивановне, Анисьев впился глазами в княжну, князь Ларион закрыл глаза рукой и принялся слегка тереть их, как бы давая отдохнуть зрению, утомленному ярким освещением сцены.

Гундуров не слушал… или не хотел слушать. Он весь поглощен был своею ролью; ему сейчас приходилось выходить со знаменитым «Быть или не быть»…

Он вышел, закинув левую руку за спину и прижимая большой палец правой к губам; обнаженная голова его была низко опущена, небрежно подвязанная мантия, чуть держась на плече, падала до самой земли, длинные волосы спускались на грудь. Жадно глянула на него из-за своей книги Офелия, сидевшая у третьей кулисы на противоположной месту его выхода стороне сцены, и невыразимою тоской захолонуло ей сердце. «Боже мой!» – проговорила она про себя, невольно прижмуривая веки.

– Великолепен! – послышалось в задних креслах чье-то вырвавшееся неудержимо восклицание, и тут же за ним вслед последовавшее энергическое «шт» со стороны учительской компании, пока Гамлет медленными шагами подвигался к рампе… Мертвая тишина объяла разом залу. Прочел Гундуров монолог действительно «великолепно». Он опять – он это понимал – парил над толпой и держал ее в своей власти всем этим высоким подъемом мысли, которой он был выразителем. Он был теперь хозяин каждого оттенка своего голоса, каждого движения своего. Он торопил или сдерживал падавшие из уст его слова, замолкал и начинал снова, не заботясь о том, какое он впечатление произведет на зрителей, и зная в то же время наперед, что он именно скажет так, как нужно для наибольшего на них впечатления. Божественная сила вдохновения уносила его снова на своих бесплотных крылах…

– повторил он, оборвал и после длинной паузы, уронив усталым жестом скрещенные руки, сам поднял голову и, глядя вперед недвижными, как бы потухшими глазами, заговорил опять:

Вышло это необыкновенно эффектно. Мурашки побежали по спинам зрителей. Даже блестящий петербургский флигель-адъютант не мог удержаться от возгласа одобрения и, наклонившись к уху сидевшей подле него Женни Карнауховой, прошептал: «Бесподобный в самом деле актер этот господин профессор!» Впечатлительная Женни не отвечала: она, не отрываясь, глядела на Гундурова и говорила себе, что, «конечно, Чижевский est beaucoup plus beau¹ в своем синем костюме, но что она понимает, что можно влюбиться и в этого».

Лина ничего себе не говорила, но чем глубже входил Сергей в свою роль Гамлета, чем сильнее увлекало ее самое его исполнение, тем больнее и больнее захватывала грудь ее невыразимая тоска.

Но вот он кончил и, взглянув мельком на нее, проговорил в сторону:

Взрыв аплодисментов, вызванный монологом, замер разом вслед за этими словами Гамлета. Все, знакомые и незнакомые с драмой, почуяли, что настал самый интересный, самый «занимательный» момент ее.

Офелия тихо поднялась с места и подошла к нему, к рампе…

Он глядел на нее… но она не узнавала этих глаз…

Благодарю покорно, я здоров,

– отвечал ей Гамлет, – настоящий, не то безумный, не то бессердечный, беспощадный Гамлет…

Руки у нее дрожали. Она занесла их на затылок, отомкнула фермуар, закреплявший концы жемчужного ожерелья, тремя длинными нитями спускавшегося ей на грудь, и, перекинув их через голову, протянула Гамлету:

Он отвернулся, хмурясь:

«Точно все это вправду, вправду!» – проносилось все тревожнее в голове Лины. Она печально закачала головой:

Но все так же сурово, все так же беспощадно глядел на Офелию Гамлет.

– «А, а, – заговорил он, согласно с теми пропусками и заменами, которые, как известно читателю, слажены были в кабинете князя Лариона в первые дни постановки «Гамлета» в Сицком, – ты бескорыстная красавица?»

– «Что хотите вы сказать, принц?»

– «А то, что красота и бескорыстие не совместны. Я любил тебя когда-то».

О, как знаком был ей тот оттенок его голоса, с которым он произносил это до нынешнего дня! Как часто ночью, просыпаясь внезапно, казалось ей, что этот голос стоял над ней, шептал над самым ее ухом эти знакомые ей слова: «я любил тебя», и она засыпала опять, счастливая и улыбающаяся, повторяя: «да, любил… любит»…

А теперь ни тени тех прежних сокровенных звуков… Боже мой, что же это такое, что такое?..

Она всею глубиной своих глаз глянула ему прямо в лицо и проговорила, едва сдерживая пронимавшую ее дрожь:

– «Ваша светлость, действительно, заставили меня верить этому».

Он понял (и у него были руки холодны как лед, но в ушах его, словно звон погребального колокола, стояли слова полупьяного Ашанина: «Надо отрезать ножницами… надежды нет!»)… И он в ответ ей все так же глядел на нее бесцветными, свинцовыми глазами:

– «А не надо было верить… Я не любил тебя!»

Она бессознательно поднесла руку к груди, закинула назад голову и замирающим голосом произнесла:

– «Тем более я была обманута»…

Шепот одобрения пробежал по зале из конца в конец ее, но никто не заплескал: лихорадочное любопытство сковывало зрителей. «Совсем даже на театр не похоже, а точно правда», – как бы сказывалось в сознании каждого.

Княгиня Аглая, красная как кумач, глядела на дочь, растерянно моргая круглыми глазами. ^2-«Mais c’est tout à fait inconvenable ce rôle de Lina, une demoiselle qu’on a trompée, – рассуждала она мысленно, – que va penser le jeune comte et puis cette princesse Dodo qui est si méchante!»^-2 Ей страшно было пошевелиться: она так и ждала удара не с той стороны, так с другой…

А бледный Гамлет в растрепанной одежде, с падавшими на лоб волосами и выражением холодного отчаяния на лице говорил в это время на сцене:

– «Ступай в монастырь! Зачем создавать на свет грешников? Я сам пополам с грехом человек добродетельный, однако могу обвинить себя в таких вещах, что лучше бы мне на свет не родиться. Я горд, мстителен, честолюбив, готов на зло, и только воли у меня не достает сделать все дурное, что могу придумать дурного… К чему таким тварям, как я, ползать между небом и землею? Мы обманщики все до одного; не верь никому из нас! Иди в монастырь! Прощай!»

Он быстрыми шагами отошел от нее к выходу.

«Горд, зол, мстителен! – словно ударами молота отзывалось в потрясенном существе Лины. – Да, он с утра избегал меня. Он не может простить, что я ему сказала утром… Но, Боже мой, неужели он не понимает, не понимает?..»

И, всплеснув руками, она тесно, крепко прижала их к груди и воскликнула по тексту роли:

– О, исцелите его, власти небесные!

Но Гамлет еще не кончил, ему надо было добить ее своими жестокими уколами…

– Когда ты выйдешь замуж, вот тебе в приданое мое проклятие, – заговорил он опять, так же быстро возвращаясь на нее и заглядывая ей прямо в лицо растерянно тусклыми глазами, – будь чиста как лед, бела как снег, ты не уйдешь от клеветы. Ступай в монастырь! Прощай! Или если ты непременно хочешь выйти замуж, выбери пошляка; умные люди знают, каких чудовищ вы из них делаете… Поди! Ни слова!.. Это свело меня с ума… В монастырь! И скорее! Прощай!

Он кинулся со сцены, не помня себя, с чувством чего-то ужасного, нечеловеческого, будто только что совершенного им…

– Splendid indeed³! – раздался на всю залу горловой голос мистера Нокса, все время сидевшего, уткнувшись носом в своего карманного Шекспира, рядом с воспитанником своим, зевавшим во всю мочь.

– Сережа, Гаррик, бог, очарование! – хрипел Вальковский, бросаясь к приятелю с раскинутыми руками. Тот его толкнул в грудь так, что «фанатик» чуть не свалился, и побежал, сам не зная, куда несли его ноги.

– Да он просто удивительный актер, ваш племянник! – воскликнула под гул поднявшихся рукоплесканий княгиня Додо, сидевшая по другой руке Софьи Ивановны Переверзиной.

– Он мне противен! – нежданно для нее самой, с сердцем отрезала на это та, не отрывавшаяся глазами от Офелии.

Княгиня Додо рассмеялась. Она не поняла…

А Аглая Константиновна, все такая же красная и растерянная, шептала в то же время своему соседу:

– Я нахожу, очень глупо советовать девушке идти в монастырь! и я, ^4-certainement, никогда не позволила бы моей дочери. Une jeune personne comme il faut должна выйти замуж, и не за «пошляка», comme dit се monsieur, а за умного et un homme bien né^-4.

– Это театр, а не настоящее! – пропел ей на это в утешение граф, как с амвона.

Лина стояла одна на сцене, держась рукой за высокую спинку готического кресла. У нее двоилось в глазах… Она начала:

У нее едва хватило силы договорить до конца… Занавес упал. Она добралась до кулисы, опустилась на стул, случившийся тут, и, улыбаясь чрез силу, чуть слышно проговорила кинувшимся к ней изо всех углов с испуганными лицами актерам:

– Ничего, ничего, устала немножко… но, ради Бога, стакан воды!.. Зала тем временем стонала от восторженных кликов и плесков.