Что думал, что чувствовал в это время князь Ларион? Каждое слово, каждый жест племянницы резали ему как ножом сердце. Пред ним за этим разыгравшимся на сцене разрывом шекспировского Гамлета с Офелией проходила новая перипетия той интимной любовной повести, от которой он вот уже сколько времени проводил бессонные, мучительные ночи. Он это угадывал в каждом слове, в каждом взгляде Лины, в оттенках голоса Гундурова, которые и князь Ларион, как Лина, не узнавал теперь. Он не знал, как могла знать это Софья Ивановна, что приключилось между ними, но для него было очевидно, что то глубокое внутреннее страдание, которое прозревал он за игрой Лины, она испытывала в эту минуту не из-за Гундурова, а чрез него… И в возмущенном сердце своем князь Ларион не умел бы сказать себе теперь, за что он более ненавидел этого стоявшего пред ним мрачного, «увядшего под бурею» Гамлета: за то ли, что так беззаветно любила его Офелия, или за то, что его беспощадное отречение от нее находило у него такие искренние, такие настоящие звуки?..

Он один с Софьей Ивановной среди всей этой залы понимал, какой смысл давало словам Офелии личное чувство Лины; понимал, что она изнемогала, договаривая их, – и он, едва дождавшись окончания следовавшего за этим монологом разговора Клавдия с Полонием, после которого падал занавес и следовал довольно продолжительный перерыв пред сценой театра, поднялся с места и исчез за дверью, которая мимо ложи, где бесцеремонно продолжала похрапывать старушка Crébilion, вела в коридор, а из него на сцену.

Наступивший перерыв был назначен заранее временем подавать чай, и процессия слуг выступала в это время в залу из глубины больших входных дверей, неся чай со всеми принадлежностями на великолепных серебряных подносах и двигаясь вперед стройными рядами по трем проходам, – между креслами, средним и боковыми вдоль стен, у которых оставалось еще настолько пространства, что к ним могли быть приставлены наперед столики и стулья для тех, кто желал пить чай с наибольшим удобством.

Театральная зала чрез миг обратилась в салон. Составились кружки, группы.

– Albo dies notanda lapillo¹, как говорит Гораций, день, который следует отметить белым камнем! – горячо объяснял старик-смотритель собравшимся кругом него учителям. – Да, нынешний вечер я почитаю лучшим днем моей жизни; эта Офелия, господа, целое откровение!..

Его манишка и длинные концы высоко повязанного белого галстука были еще влажны от слез, капавших на них из его глаз в продолжение всей предыдущей сцены. Нежный голос княжны, ее перуджиниевская головка² вызывали из глубины его души все лучшие воспоминания, все заоблачные идеалы той романтической поры, которой принадлежал он еще всем существом своим, обливаясь и поныне слезами, как в дни молодости, над «Минваною» Жуковского, по рассказам о нем исправника Акулина…

– Mon cher, mon cher… Louise Mayer… Rachel³! – слышались в другом конце залы гогот, хрип и неизбежный смех черненького артиллериста, носившего прозвание «Сеньки».

К усевшейся с чашкой за столик у самого оркестра графине Воротынцевой, с непроницаемым выражением на красивом лице, с загадочною улыбкой под прикрученными, лоснящимися усами, подошел граф Анисьев. Княгиня Додо, завидев его приближение, быстро отвернулась от графини, с которой только что беседовала, и обратилась с каким-то разговором к Софье Ивановне, безмолвной, сосредоточенной и не двигавшейся со своего кресла.

– Признаюсь, – начал флигель-адъютант, – я никак себе представить не мог, чтобы спектакль любителей мог дойти до такого совершенства. On у goûte les émotions d’une véritable scène et⁴…

Графиня не дала ему кончить. Прелестная женщина еще вся была под действительным впечатлением тех «émotions», о которых он говорил, но свойство которых у него, она понимала, далеко не походило на то, что чувствовала она сама. Она прямо глянула в лицо Анисьева и быстрым шепотом проговорила ему в ответ:

– C’est qu’il s’y joue un véritable drame, mais vous n’en êtes par le héros, je suis bien f âchée de vous le dire⁵.

Он даже не моргнул, как ни досадливо в первую минуту кольнула его тщеславие эта неожиданная откровенность, глянул ей, в свою очередь, прямо в глаза и, учтиво наклоняясь, проговорил отчетливо и с некоторым как бы бравурным оттенком в выражении:

– J’en serai le paladin, madame la comtesse⁶!

– В самом деле? – вскликнула она, проницательно уставясь на него. – В таком случае я возвращаю вам мое уважение.

И она, засмеявшись, протянула ему руку. Он галантно прикоснулся к ее перчатке своими раздушенными усами и улыбаясь с весело-беззаботным видом:

– Поверьте, графиня, – сказал он громко, как бы с намерением, чтобы разговаривавшие подле них княгиня Додо и Софья Ивановна Переверзина могли его слышать, – поверьте, что черт не так черен, как рисуют его вообще.

– ^7-Ah, mon Dieu, кто это рисует здесь un si affreux personnage^-7? – игриво воскликнула, направляясь в это время к своей почетной гостье, княгиня Аглая Константиновна.

– Вы слышали, милый граф, о ком он сейчас говорил? – продолжала она жантильничать⁸, обращаясь к сопровождавшему ее графу.

– Слышал! – тотчас же нашелся ответить тот. – Пустяки, никакого черта нет: одних детей пугают!

И он осклабился во всю ширину своего добродушного, оголенного лица.

Графиня Воротынцева расхохоталась как ребенок.

– Браво, граф, вы сделали удивительное открытие! Я тоже всегда была того мнения, что черта нет, и даже в детстве никаких его когтей ни рогов не боялась…

Ее подвижное лицо вдруг переменило выражение:

– Оттого, может быть, – домолвила она, слегка сжимая брови, – я так и не нравилась тем, кто думал меня пугать ими.

Старик лукаво подмигнул ей:

– Потому всегда была умная и язычок ни пред кем не уступал!

Он ее ужасно потешал всегда.

– Вот мы с вами всегда были друзья, – снова засмеялась она, – а вы на меня клевещете. Я только никогда не терпела, – ни чтобы прижимали, ни чтобы кланялись, и всегда откровенно говорила это.

– Знаю! Все знаю! Милая женщина! – протянул он, взяв ее руку и принимаясь похлопывать по ней своими пухлыми ладонями.

Он также тешился как ребенок от сознания, что он так любезен, и находчив, и остер, и ведет такой светский разговор с этою «милою женщиной»…

А княгиня Аглая зондировала тем временем блестящего петербургского воина:

– Я уверена, ^9-cher comte, qu’en parlant du diable, вы думали о дурных советах, que се prince Hamlet donne à la jeune personne dont ma fille joue le rôle^-9? – спрашивала она его, стараясь улыбаться как можно тоньше и глядеть на него как можно глубже.

– «Дурные советы»? – повторил он, не понимая или притворяясь, что не понимает. – Какие же это советы, княгиня?

– Вы слышали: чтоб она шла в монастырь et toutes sortes de bêtises semblables¹⁰!

Анисьев весело засмеялся:

– Смею думать, княгиня, что в числе дурных советов, которые может подавать monseigneur le diable, ему еще никогда не приходило в голову направить кого-либо именно в монастырь.

Она несколько опешила, но приняла тут же таинственно-глубокомысленный вид и заговорила, значительно понижая голос:

– Нет, ^11-cher comte, я говорю вам это потому, что, entre nous, Лина… она и так… Elle а sans cela le goût de la vie dévote^-11.

Эти слова заставили его на мгновение призадуматься. «Еще клин», – промелькнуло у него в голове. Но он, все так же невозмутимо улыбаясь, слегка нагнул голову и примолвил:

– Что же, княгиня, это такой вкус, пред которым можно только преклониться.

– Ну да, certainement, – поспешила она сказать на это, – я сама, ^12-je tiens beaucoup moi même à ma religion, но вы знаете, не надобно, comme on dit^-12, через край.

Анисьев беззаботно повел плечами:

– Не буду с вами спорить, княгиня, но я в жизни держался всегда золотого правила: «vivons et laissons vivre¹³» и никогда не раскаивался в этом.