He успев допить после обеда своей чашки кофе или, вернее, успев только от поспешности обжечь им себе губы, Вальковский, сосредоточенный, нервный и злой, как бывало с ним пред каждым представлением, сидел уже в большой мужской уборной театра за сценой, где парикмахер, друг и наперсник его, Василий Тимофеев, с двумя помощниками разбирали на столах привезенные ими из Москвы парики и волосы для спектакля.

– Ну, Вася, орудуй! – говорил он, опускаясь в кресло пред одним из зеркал, развешанных по стенам комнаты.

– Слушаю-с, Иван Ильич, – отвечал, подбегая, Василий Тимофеев не без некоторого подобострастия, – он его ужасно боялся.

– А как изволили порешить насчет себя, – торопливо примолвил он, суетясь около своих картонов, – блондином или брюнетом прикажете вас поставить?

Вальковский глубокомысленно уперся взглядом в зеркало.

– А ты меня средним колером пусти – шантре потемнее, да чтоб и не совсем черно. По костюму соображай; цвет видел, черт его душу знает какой, – не то апельсин, не то крымское яблоко!

– Слушаю-с, Иван Ильич! – И тем же подобострастным шепотом: – прикажете в таком роде, как у Ивана Васильевича Самарина, к примеру, в «Серафиме, де-Лафайль»¹? – предложил «Вася».

– Пожалуй! Да гляди, малюй так, чтобы мне не хуже Володьки Ашанина быть, – настоящим придворным красавцем, только в глаза маленечко злодея пусти! Понял, а?..

Уборная тем временем наполнялась народом. Слуги вносили костюмы, белье, туалетные и умывальные принадлежности актеров. Эрлангер с режиссером пришли после обеда прикурнуть на полчасика на имевшемся тут широком и мягком диване. В углу за ширмами, скрываясь от насмешливых взоров, уже пыхтел толстый Елпидифор-Полоний, натягивая на себя трико и чулки, нарочно заказанные им в Москве на свои слоновые ноги и в которые он спешил облечься, подмываемый тою же театральною лихорадкой, какою страдал поклонник его Вальковский. В другом углу старик Федосей Гундурова уставлял другие ширмы кругом пространства, занятого им для одевания барина, радея об этом не столько для удобства, сколько в видах приличия. Землемер Постников, за отказом Ранцова имевший исполнять Тень, шагал озабоченно вдоль комнаты, полугромко повторяя роль, которую едва только успел выучить. Сам храбрый капитан взялся играть теперь Рейнольда, слугу Полония, вся роль которого состоит из дюжины кратчайших реплик в единственной сцене, данной ему с его господином, но так тревожился за нее, так боялся забыть подать эти реплики вовремя, что и теперь пришел еще разочек до спектакля «проверить себя» и репетовал свою сцену, стоя перед ширмами, с невидимым за ними Акулиным.

В начале восьмого нагрянули и остальные актеры, а с ними Толя Карнаухов, вменявший себе, разумеется, в обязанность быть «страстным театралом». Он был на ты с Чижевским, несколько знаком с Духониным и Ашаниным, а через них перезнакомился тут же со всею труппой, начав с главного действующего лица, Гундурова, которого просил он Чижевского представить его, как «своему сениору по alma mater, университету и собрату по старушке Мельпомене». Гундуров ничего не ответил ему на это, холодно пожал протянутую им руку и ушел за ширмы, говоря про себя: «Все та же порода Анисьевых»… Злость и тоска все сильнее накипала на душе Сергея. «И на что им „Гамлет“? Что им Гекуба и что они Гекубе?»… – говорил он себе с нервною, подергивавшею губы его улыбкой. «Зато же как и скверно сыграю я им сегодня». Такая же нервная дрожь пробегала у него по телу. Во рту было невыносимо сухо.

– Не хотите ли вы к нам придворным «без речей» в королевскую свиту – у нас тут лишние костюмы есть? – предложил Свищов Карнаухову.

– В самом деле? – Толя так и вскинулся.

– В пору им будет один, точно! – сказал портной, присланный с костюмами от Петра Степанова, меряя его глазом.

Студенческий сюртук и галстук Толи уже летели на пол.

– Николай Игнатьевич, – заговорил из-за своих ширм Акулин, – не знаете, старичок наш Василий Григорьевич здесь? Я нарочно просил княгиню дозволить ему приехать. Потому для него послушать «Гамлета» – пенсии не нужно!

– Здесь, здесь, – ответил Свищов, – сидит старый трубадур, один-одинехонек в пустом театре, сияет своей лысиной в ожидании, когда люстру зажгут.

– Это Юшков, Василий Григорьевич, смотритель училища? – спросил капитан Ранцов, – первый нумер старина, скажу вам-с!

– Идеалист! – засмеялся Елпидифор. – Жуковского «Эолову арфу» читает, обливается!.. «Владыка Морвены»… Очень это для него чувствительно…

Актеры спешили одеваться. Словно полотно под быстрою рукой живописца, сероватый фон уборной убирался с каждою минутой все богаче и пестрее яркими цветами атласных колетов и бархатных мантий, бликами золота по шитью, кистям, эфесам шпаг, мельканием веющих перьев на высоких беретах. Самые лица, наружности, как бы красивели и облагораживались под необычным покроем иных, более живописных времен. Один злополучный Розенкранц-Вальковский, размалеванный по его указанию «придворным красавцем» и вместе с тем «злодеем», выходил, по выражению Ашанина, «не то полишенель, не то лубочный черт». Сам Ашанин, в белом пополам с пунцовым атласном колете и таких же haut de chausses², в пунцовой бархатной мантии и берете под панашем из белых марабу³, был невыразимо красив.

– Послушайте, голубчик, – говорил ему торопливо Духонин, помешанный «на сценической правде», – что вы в этом уборе заполоните насмерть сердца всех наших зрительниц, о том спора нет; но подумайте, годится ли такое великолепие «бедному незнатному другу Гамлета»? – Ведь это прямо в тексте сказано…

– А вы объясните им, зрительницам: принц Гамлет в трауре по отце; так он, мол, с плеча своего старое платье все отдал донашивать другу своему Горацио, – отвечал со смехом красавец, откровенно любуясь на себя в зеркало.

– Ваня, – крикнул он с места Вальковскому, – вспомни, сделай милость, в сцене твоей и Гильденштерна с Гамлетом опять в дурацком азарте твоем не наступать на Сережу так, что ему хоть в кулису от тебя уходить приходится!

– А ты бы, – отгрызся Вальковский, – лучше за Свищовым глядел, когда он в вашей сцене с Тенью говорит Гамлету:

Я бедствия отечества предвижу, принц

и в порыве чувства хлоп наотмашь принца по животу!

– А что же это «бедствиям отечества» мешает? – нагло захихикал тут же Свищов.

– А то, что я буду покорнейше просить вас умерять необузданность ваших движений, когда вы на сцене со мной! – неожиданно для него выговорил ему Гундуров, выступая из-за ширм, за которыми одевался.

– Что же это такое – наставление? – попробовал было захрабриться он.

– Принимайте, как хотите! – отрезал в ответ Сергей, блеснув глазами и бессознательно делая шаг вперед.

Изо всех концов уборной испуганно обернулись на него взгляды товарищей; они так мало ожидали от него этого резкого, вызывающего тона…

Он был уже одет в своем траурном костюме Гамлета, с неподвязанным, по традиции, спускавшимся с одной ноги чулком и длинными концами подвязки на другой, в вырезном, низко лежавшем под свободно двигавшеюся высокою белою шеей шитом воротничке и с черным по колена плащом, небрежно падавшим с левого плеча. Опущенные светлые усы и легкая бородка клином, удлинняя лицо, придавали ему какую-то сурово-болезненную вдумчивость; темный, слегка проведенный тушью очерк по бровям и под нижними веками усугублял блеск и игру зрачков – серые глаза Гундурова казались совсем черными… Весь облик его в этом виде выражал какое-то скорбное величие, смесь прирожденной, законной горделивости и удручения бесконечною, неисходною тоской…

С первого взгляда на него под этим обликом всем будто сказалось, что он имеет право на эту поразившую их надменную и раздраженную речь…

Свищов не нашел слова ответить, да и не успел бы… Вальковский сорвался с кресла, на которое уже одетого посадил его опять под щетку Василий Тимофеев, и с недофабренною бровью кинулся к приятелю:

– Сережа, гляди же, если ты теперь с этою божественною рожей да не сыграешь мне так, чтобы всех Гарриков за пояс заткнуть, – я тебя задушу!..

– А цепь же ваша где, Гундуров? – подбежал к нему с другой стороны с этим вопросом Духонин.

– Цепь? У меня никакой цепи нет, – ответил он недоумевая.

– Помилуйте, да ведь это классическая необходимость для Гамлета – цепь с портретом на ней отца в медальоне, как же это вы забыли? Надо бежать сейчас достать где-нибудь!

– Не это ли вот самое, что требуется? – спросил убиравший за ширмами Федосей. – Сейчас генеральша прислала и с записочкой.

Он подал ее барину. Софья Ивановна писала:

«Тебе нужен к костюму медальон на цепи. Княжна вспомнила и посылает. Береги особенно, в нем портрет отца ее в молодости».

– Ну, вот и чудесно! – говорил Духонин, между тем как Сергей вынимал требуемое из коробки, сопровождавшей записку. – Это принадежит тетушке вашей?

Гундуров судорожно, почти грубо вырвал цепь из рук Духонина, накинул ее себе на шею и засунул медальон между пуговиц колета, в боязни, чтобы тому не вздумалось открыть его…

Благовоспитанный москвич, недоумевая, поднял на него глаза:

– Что с вами, Гундуров?

Сергей схватил его за обе руки;

– Ради Бога, не сердитесь!.. Я… я сам не знаю, что со мною делается!..

Злоба душила Свищова. Ему надо было отомстить, «взять свое» за претерпенное им сейчас унижение… Он нашел:

– Ну, батенька, – обратился он к Карнаухову, – вот посмотрите на нашу Офелию! Предваряю заранее: сердечко на привязи держите!

Толя, которому в это время подклеивали бороду, рванул головой вверх так, что вся борода осталась в руке парикмахера, и возгласил нараспев:

– Да-с, – захихикал на это Свищов, – счастлив этот преторианец петербургский,

Святыни сей ближайший обладатель!

– Разве это решено? – тревожно воскликнул Толя; он разделял все иллюзии своих родителей относительно возможности брака сестры его с Анисьевым.

– И вечно этот ваш вздор и выдумки! – заволновался Факирский, одевавшийся в углу рядом с Шигаревым. – Откуда вы это взяли?

– задекламировал, продолжая хохотать, нахал. – Я полагаю, во всяком случае, что для княжны эта «выдумка» нисколько не обидна.

– Почему вы так полагаете-с? – воскликнул студент, кипятясь и избегая в то же время встретиться глазами с Гундуровым.

– А потому полагаю-с, что она цену должна себе знать… Да и вам бы, кажется, знать надлежало, юноша прекрасный, что такие золотые пташки не про наших московских соловьев!..

– А про петербургское воронье, по-вашему? – пылко вскликнул из другого угла Духонин.

Свищов торжествовал:

– Э, батенька, лаяться-то все мы мастера! А вы взгляните-ка на него: – тридцати без малого лет – полковник, царский адъютант, с тверди небесной все созвездия себе на грудь перевел… А мы с вами ну-ка-сь?..

– Так вы бы… – начал было студент…

– Бросьте, не стоит! – громко и презрительно остановил его Духонин.

– А будь я испанским королем, господа, – неожиданно заговорил Шигарев, в ожидании свободного места у зеркала сидевший весь уже одетый на диване, с поджатыми ногами и каким-то полотенцем, скрученным чалмой кругом головы, – я бы непременно для Свищова орден сочинил.

– Не американского ли попугая? – спросил тот, насмешливо оглядывая его светло-зеленый костюм.

– Жирно будет, не по чину тебе! – возразил шут. – Нет, брат, сочинил бы я для тебя паука большого креста, – да паутина у тебя дрянь: комаренок и тот насквозь ее прорвет…

Он ошибался – крылья Гундурова завязли в этой паутине. Слова Свищова, что называется, добивали его. Громко, циническими устами, выговорено было о нем теперь то, о чем он думал с самого утра, – то суждение, какое произнесет «весь свет», когда «претензии» Гундурова станут ведомы этому свету. «Такие пташки не про московских соловьев», каков он, повторит этот бессмысленный свет, скажут все эти «жалкие», эти «пустые люди»… А она?.. Она прислала ему сейчас этот медальон… Но она «должна знать себе цену». О, как это все тяжело, унизительно, обидно!..

Молодые, чуткие сердца еще сильнее способны ощущать страдание, чем радость. Чувство жгучей, невыносимой боли охватило все существо Гундурова… О, куда уйти, куда уйти от него!.. Он поводил кругом моргавшими глазами, спрашивая себя, не кинуть ли все сейчас, вместо сцены велеть заложить коляску и с места отправиться в путь подальше, подальше, где бы он мог все забыть, где бы имени ее никто не произносил пред ним.

– Господа, – доложил, входя, режиссер, – княгиня прислала спросить: пора ли гостям в залу театра? Без четверти восемь!

Суета поднялась в уборной:

– Мы сейчас готовы!..

– Я нет, я нет, – испуганно восклицал Маус, игравший Гильденштерна, – не могу до сих пор усов добиться!

– Сею минутой, сею минутой! – чирикал, мечась как угорелый по комнате, Василий Тимофеев.

– «Прощай, прощай, прощай и помни обо мне!» – договаривал себе мелкою дробью из своей роли землемер-Тень, – облеченный в панцирь и шлем, украшенный двумя по бокам его крылами, согласно рисункам Ретча, и с пристегнутым к задней стороне этого шлема сероватым плащом, окутывавшим его всего.

– А король-то наш, лорды и господа, король наш как великолепен!

Зяблин в малиновом бархате и горностае, с бриллиантами, ушитыми в форме короны кругом шляпы под страусовыми перьями, в цепи из изумрудных кабошонов⁵, на которой висела огромная алмазная с изумрудами же звезда ордена Льва и Солнца, полученная когда-то князем Михайлом Шастуновым в Персии (княгиня Аглая щедро снабдила всеми этими драгоценностями ^6-«vrai ami» на спектакль, сказав ему только: – «vous en aurez soin, n’est се pas^-6?). Зяблин, сияющий, важный и молчаливый, выступал как на пружинах в своих королевских башмаках.

– Браво, браво, superbe⁷!..

– Va – а-а-а superba, ма superba⁸! – заорал тут же Шигарев из «Семирамиды»⁹.

– Сыны волшебного искусства, – возгласил Толя, подбегая к столу, на котором стояло вино в серебряных холодильниках, – легкую выпивку пред «Гамлетом» не учинить ли?

– Можно, можно…

– Для куражу-с не мешает, – примолвил храбрый капитан Ранцов, которого от волнения начинала бить лихорадка. – Не прикажете ли вам? – наливая себе бокал шампанского, обратился он к Вальковскому.

Но «фанатик» не слушал; он весь поглощен был в созерцание физиономии Полония, которую домалевывал Василий Тимофеев.

– Экая ведь придворная шельма действительно вышел! – восклицал он восторженно.

– Елпидифор Павлыч, – просил, подбегая, Чижевский, которому очень шел его синий с золотом костюм, – ради Бога, не забудьте реплики в нашей сцене: «тебя ведь ждут, что медлить»… А то вы приметесь каждый раз обнимать меня…

– Расчувствуюсь – и забуду! Уж не говорите! – И толстяк отчаянно махнул рукой. – Раж уж у меня такой! Поверите, такое со мной делается, будто в самом деле с родным сыном расстаюсь, – плачу!.. А вы, Ростислав Михайлыч, сделайте божескую милость, ущипните меня тут хорошенько за локоть!..

– Ущипну непременно! – хохотал тот…

– Господа, – донес, вбегая опять, режиссер, – публика отправилась в залу!..

– Идем, идем!..

Все двинулось из уборной.

– Гамлет, – крикнул Гундурову в дверях Толя Карнаухов, мрачно насупив брови и ударяя рукой по своему фиолетового цвета колету, – Гамлет, я вам глубоко завидую!

– Христе Боже, благослови! – бормотал на ходу Полоний-исправник, несчетно крестя себя по животу…