Актерский обед был также не весел. Один неизменный шут Шигарев потешал «пулярок» своим гаерничаньем и анекдотами, которым он, впрочем, сам хохотал гораздо более, чем его слушательницы. Зяблин, вообще не говорливый, пил теперь свой рейнвейн с таким глубокомыслием, будто решал в голове задачу из дифференциального исчисления. Вальковский отстранял нетерпеливою рукою каждое из подаваемых ему блюд, жадно вбирая в то же время широко открывавшимися ноздрями их соблазнительный запах, злобно вздыхая и волком глядя кругом себя: он уже два раза пред обедом примерял свой костюм Розенкранца, – «в талии ничего, сходится, а вот под мышками, того и гляди»… – нет, он не имел права обжираться!.. Между Духониным и Факирским начались было обычные им прения, на сей раз на тему о «пресыщении в любви», по поводу одного пользовавшегося тогда большою известностью французского романа «Marianne»¹, но разговор не клеился, и после какого-то цинического замечания вмешавшегося тут Свищова об отношениях к автору его, Jules Sandeau, «госпожи George Sand, позаимствовавшей половину фамилии любезного для сочинения себе псевдонима», смолк и вовсе. Студент даже не вспылил, как то обыкновенно случалось; он был озабочен с самого утра, с той минуты, когда повод приезда «петербургского преторианца» был ему поведан тем же Свищовым… Черные тучи заволакивали теперь радужное небо социально-романических мечтаний, в которых вечно витало воображение юноши. В этих золотых мечтаниях он давно, как мы уже знаем, «отказался от княжны, во имя своей бедности, своей святой бедности», – отказался «для другого, более совершеннаго, более достойного ее»… Он не сомневался, что Гундуров любит ее; он угадывал «растерзанною душой», что и она любит Гундурова, – и всего себя передавал им на жертву, ничего, ничего не требуя для себя, лишь бы когда-нибудь она узнала и сказала бы, что он умел быть ей предан, как Ральф Индиане, как Мазаччио любовнице Гораса[40]. «И он ненавидел теперь» всем естеством своим «этого» раздушенного военного царедворца из Петербурга, «этого» представителя официальной лжи и светской безнравственности, приехавшего смутить «светлый мир их человеческих отношений». «Да, ты человек, тебе по праву участие братьев твоих по духу», – говорил себе Факирский, участливым и беспокойным взглядом следя за Гундуровым и стараясь вычитать на его лице «настоящие ощущения его внутреннего я»… Герой наш упорно молчал; от него не ускользали ни эти пытливые взгляды студента, ни едва сдерживаемая, злонасмешливая улыбка на нахальных устах Свищова каждый раз, как глаза их встречались. И участие это, и недоброжелательность равно злили его, равно оскорбляли; в нем пробудилась какая-то особенная чуткость, какая-то нервная угадчивость, которой он не знал за собой до сих пор. Он до вчерашнего дня жил в каком-то сияющем пространстве над облаками, между своею ролью Гамлета и любовью к княжне, слепой и глухой на все, что вне этого происходило кругом его. Сегодня внутренние очи его открывались будто в первый раз: непрошенные и бессильные друзья, презренные, но жестокие завистники, неодолимые предрассудки, настоящее положение его в этом доме, вся эта «действительность, как она есть», представала теперь пред ним в неумолимо ясных чертах. «Он попал сюда не как равный к равным, а в качестве скомороха, имеющего позабавить на мгновение толпу праздных светских людей, с которыми у него нет ничего общего, да и которые сами не признают его своим… Он должен был это понять с самого начала – князь Ларион дал это ему почувствовать тогда же, в том разговоре после первой репетиции, – но он безумно увлекся тогда»… «Сама она во глубине души своей, – спрашивал он себя в мучительном сомнении, – признает ли она законность чувства своего к нему? В собственном сознании ее не есть ли это слабость, увлечение, от которого она заранее готова отказаться из послушания к матери»… «Попробуйте», – сказала она ему… она на него возлагала эту обязанность; сама она не надеялась, не думала, не бралась за такую попытку. Она и не допускала для себя возможности борьбы за это чувство… Борьбы? «С кем, против чего?» И новое смущение западало в душу молодого человека. «С матерью, против родительского авторитета», – отвечал он себе с новою мукой… Вправе ли он был требовать, тоже ли ему было желать даже, чтоб она «пошла на это»? Куда же девалось то, что было ему самому доныне так дорого, чему он так безусловно верил до сих пор? Где же эти его идеалы старорусской, христианской, по-божески живущей и мыслящей семьи? Не говорил ли он сам ей накануне, что верования его – верования его народа? А теперь что же – бездна между словом и делом? Он сам предложит ей идти с ним под венец без материнского благословения…

«Ну, а нет, тогда что же? Стиснуть зубы, смириться – „смирение сила“, приводила она ему слова покойного отца, – уехать скитаться по России, попробовать, в самом деле, не размыкает ли его личную печаль общее народное горе?!» Да, «но как же жить?», вскипало у него новым взрывом, как же жить без нее? Где та пустыня и где то горе, казалось ему, что могли бы заставить его забыть ее и это горе? Покинуть, бежать, потому что в их диких, в их рабских понятиях ему нет здесь места по табели о рангах! Но она его любит, любит!.. Разве он при этом не победит, не осилит!.. И губы его слагались в презрительную улыбку; он пронзительным, чуть не вызывающим взглядом обводил кругом стола, словно искал повода выместить на ком-нибудь сознаваемое им оскорбление…

– Да что ты все молчишь сегодня? – придрался он наконец к сидевшему подле него Ашанину, – немому, как и он, с самого начала обеда. – О чем ты думаешь?

Красавец поднял на него глаза, встряхнул, как бы просыпаясь, шапкой своих черных густых волос и засмеялся:

– А думал я сейчас о том, – ответил он, пристально взглянув на приятеля, – что мы как раз с тобою находимся сегодня в том настроении духа, чтобы тебе играть Гамлета, а мне, Горацио, давать тебе реплику.

– Ничего ты о моем «настроении» не знаешь! – досадливо отрезал ему на это Гундуров.

– Слушаю-с, ваше королевское высочество, – смиренно ответил Горацио.