Часы бежали. Отсервирован был luncheon, второй завтрак, за которым граф после двухчасовой прогулки изволил кушать с большим аппетитом и чувствовал себя в необыкновенно бойком и галантерейном расположении духа. Он все время за столом посылал умильные улыбки Ольге Елпидифоровне, грозил ей издали пальцем и называл «шалунья», отчего она вдруг сделалась предметом таких же улыбок со стороны всего остального мужского общества и кисло-сладких взглядов со стороны большинства прекрасного пола. Но смышленая особа держала себя на этот раз безукоризненно, не замечала будто ни взглядов этих, ни улыбок и, опустив невинно очи, подымала их лишь для скромно-благодарной улыбки по направлению благоволившего к ней начальства.

– Премилая особа! – выразил по этому случаю граф сидевшей о правую его руку графине Воротынцевой. – Поет прекрасно!

– Et vous savez, comtesse, de pa beaucoup¹! – перегинаясь мимо него к гостье, многозначительно и таинственно сообщила об Ольге с своей стороны хозяйка дома, указывая пальцем на свой выпуклый лоб.

– Да? – сказала графиня, вглядываясь с места в барышню и приветливо улыбаясь ей, как только встретились они глазами.

– Yres bien²! – одобрительно кивнула она затем в ответ Аглае Константиновне.

После завтрака она просила представить Ольгу.

Барышня ног под собою от счастия не чувствовала; она млела и приседала, приседала и млела…

– У вас, говорят, прелестный голос… Услышим мы вас сегодня вечером?

– К несчастию моему, non, comtesse³! Я в «Гамлете» не играю… Но завтра я буду, буду много петь… А если бы вы знали, madame la comtesse, – и барышня внезапно скрестила себе на груди с умоляющим видом руки, – как бы я была счастлива, если бы вы слышали, как я пою!

В невинных грезах своего пылкого честолюбия в этой «петербургской царице» барышня наша прозревала уже лучший для себя путь «попасть ко Двору за пение».

«Петербургская царица» словно угадала, что происходило у нее в душе; она засмеялась:

– Если вы воображаете, что я что-нибудь понимаю в музыке, вы очень ошибаетесь! Je m’entends en beaux yeux beaucoup plus qu’en musique⁴, – любезно примолвила она, глянув в эти beaux yeux очарованной девицы, и, поклонившись ей с новою улыбкой, ушла в назначенный для нее покой в сопровождении княгини Додо, все еще злобной, как сыч, и мрачной, как ворон.

Граф, кушавший кофе в гостиной, подозвал и посадил барышню около себя, – зрелище, от коего сидевшая тут неподалеку «образованная окружная» сочла почему-то нужным закрыть лицо себе веером…

– А где отец? – невиннейше спрашивал между тем Ольгу его сиятельство.

– Он здесь, граф! Прикажите позвать к вам?

– Позовите!

Толстый Елпидифор, державшийся все время в сторонке, но постоянно начеку, вырос как из-под земли.

– Дороги у тебя хороши! Распорядительный! – милостиво запел свой акафист граф вытянувшемуся и, как маятник, опускавшему и подымавшему перед ним свою круглую голову исправнику, приглашая в то же время его дочь занять прежнее свое место рядом с ним на диване: – в одном только месте там, мостик, помнишь?

– Изволите поверить, ваше сиятельство, – вскрикнул Акулин, – хотя из собственного кармана чини! Земля тут, смею донести, спорная, двух помещиков: один говорит: «за мной не утверждено», а тот опять: «пусть, говорит, кто отымает, тот и платит!»… А все то место гроша не стоит, одно болото… Так-с, из гонора из пустого тяжбу ведут… Что денег им стоит!..

– А деньги кому? – нежданно заключил граф. – Судье!

– Это совершенно так изволите говорить, ваше сиятельство, – захлебнулся счастливым смехом Елпидифор… – Напоминает это мне-с, – заговорил он вдруг, окидывая начальство зорким взглядом и уже совершенно поняв, как и чем его взять можно, – напоминает мне-с, когда я еще в полку служил…

– В гусарах был? – прервал граф, ткнув вперед пальцем.

– В Герцога Нассауского уланском полку в ту пору штабс-ротмистром состоял, ваше сиятельство!

– Да. Так что же?

– Стояли мы тогда в благословенной Малороссии…

Граф засмеялся, откинул ладони и, подмигивая сбоку Ольге Елпидифоровне: – Хохлы! – проговорил он.

– Так точно, ваше сиятельство, – задребезжал за ним Елпидифор, – презабавный, изволите знать, народец. Так вот о них-с осмелюсь рассказать… Лежат это два такие хохла в лесочке, – слышат, кукушка закуковала. Один из них и говорит другому: Грицко, а Грицко! – А ну? – От-то мини зозуля закуковала! – А от-же сбрехав! – другой. – Не тоби, а мини закуковала! – Кажу ж, мини, а не тоби… И вышел у них из-за этого спор, и оттаскали себя хохлы так, что у каждого чуб другого остался в руке…

– Дураки!.. – как ребенок уже хохотал граф. Толстый Елпидифор, действительно, в числе других своих талантов воспроизводил хохлов неподражаемо.

– Вот-с, ваше сиятельство, – продолжал он, – и пошли они оба к судье, чтоб он их рассудил. Пришли, поклонились, рассказали. – Добре, – говорит судья; клади кажный на стол по карбованцю. Вытащили они по рублю, положили. – А ну-те-ка, каже, теперича почеломкайтеся! (это по-ихнему «поцелуйтесь» значит, ваше сиятельство). Почеломкались. – Ну, каже, а теперичка идыть соби до дому! Поглядели хохлы на него, друг на друга поглядели, в затылке себе почесали: – А бильше, кажут, ничого й не буде, пан судия? – А чого ж, говорит, вам бильше! Сами видели! ни тоби, а и ни тоби куковала зозуля, – мини она куковала! – Взял он карбованцы со стола и – положил себе в карман…

– «Ни тоби», «ни мини»! – повторил граф сквозь громкий смех. – Потому все судье пошло. Хорошо рассказывает! – подмигнул он снова нашей барышне. И тут же, заложив большой палец за пуговицу сюртука:

– А что, тебя губернское правление милует? – спросил он исправника официально-шутливым тоном.

Толстый Елпидифор играл уже на нем как по струнам:

– Эх, ваше сиятельство, вот уж у нас где оно сидит, губернское правление! – он похлопал себя рукой по затылку. – Не смею только утруждать…

– Ничего! Пойдем ко мне! Я теперь свободен! Ты хорошо рассказываешь!.. Шалунья, до свиданья! – обернулся, подымаясь, старик к Ольге.

Она поднялась за ним и, словно въезжая своими забирающими глазами в его китайские глаза:

– Я вас обожаю, граф! – прошептала она ему.

– Шш, при отце! Что подумает! – погрозил он ей лукаво пальцем на прощанье и ушел с Елпидифором, довольный, как медный грош. Ольга поглядела ему вслед:

«А за это ты мне папашу – полицеймейстером в Москву!» – решила она мысленно. Она была сила – в этом она уже не сомневалась теперь…

Не успел отойти граф, как к ней подошел Анисьев.

– Позвольте возобновить сегодняшнее нечаянное знакомство, – сказал он, садясь на кресло подле ее дивана.

Гостиная уже опустела; сама хозяйка ушла в свой ситцевый кабинет, упросив Зяблина прийти туда пить с нею чай, «comme d’habitude»⁵: она чувствовала себя очень деморализованною после схватки своей с зубатою княгиней Карнауховой, и внезапная холодность «бриганта», этого «vrai ami», которому она собиралась теперь «confier toutes ses peines⁶», – холодность, которую она в простодушии своем никак себе объяснить не могла, – была для нее очень чувствительна. «Нам надо объясниться!» – объявила она ему, на что Зяблин в ответ мрачно опустил голову, уныло проговорив: «Вы желаете повернуть кинжал в ране? Извольте, я готов!» – и отправился вслед за нею…

– Вы совсем околдовали нашего почтенного старца, – говорил Ольге блестящий петербуржец, потягивая во всю их длину свои прекрасные усы и глядя на нее с улыбкой исподлобья.

– Я его очень люблю! – с некоторою уже величественностью отвечала по-французски барышня. Она старалась как можно ближе примениться к приемам, к тону речи «петербургской царицы». – И к тому он такой смешной, правда? – промолвила она уже совсем по-уездному.

– Я его очень уважаю! – сказал сдержанно флигель-адъютант.

– О, разумеется, – и я!.. Успели вы приглядеться здесь? – спросила она его вдруг.

– К чему?

Ольга лукаво улыбнулась:

– К тому, что может вас здесь интересовать…

– Приглядываюсь, – протянул Анисьев с легким наклонением головы и любезным взглядом в ее сторону.

Она совсем уже позабыла про величественность…

– Рассказывайте это другим! – расхохоталась она на всю гостиную. – Я, надо вам сказать, умна!..

– И потому, что вы умны, вы думаете; что я не могу…

Он не договорил, остановленный выражением ее пристально остановившихся на нем глаз.

– Только не в эту минуту! – быстро промолвила она.

Анисьев опустил на миг веки и, принимаясь улыбаться опять:

– Вы не только умны, – начал он, – вы, говорят, всеведущи и всемогущи.

– А кто это «говорят»?

– Слухами земля полнится…

– А слухи – с языка Женни Карнауховой?

– Помилуйте, я никого не называю! – почти испуганно вскликнул полковник.

– И не нужно! – с новым смехом возразила барышня. – Вы сами говорите, что я всеведущая… Всемогущая – нет, далеко нет! – вздохнула. – Но… но совет, – договорила она после минутного перерыва, – всегда могу дать, и хороший…

Брови Анисьева сдвинулись; он недоверчиво поднял на нее глаза.

– Например? – проронил он.

Она как бы на миг заколебалась…

– Сказать?

– Прошу!

– И… и не рассердитесь?

– Смею ли? – проговорил он учтиво.

– А если скажу, – послушаетесь?

– Смотря по тому… – уклончиво сказал он.

Ольга Елпидифоровна окинула кругом себя беглым взглядом, наклонилась к нему и прошептала:

– Здесь вы ничего не сделаете!..

Анисьев не ожидал этого так прямо, так решительно… «За кого она?» – пронесся у него в голове вопрос…

Она будто тотчас же сообразила говорившее в нем сомнение:

– Надо, чтоб они в Петербург переехали, – поспешила она досказать… – Но как это сделать?..

– В Петербург? – повторил безотчетно Анисьев, пристально глядя ей в лицо.

– Ах, Боже мой, – воскликнула она, – вы, может быть, думаете, что я нарочно… Ну, как же это вас уверить!.. Поверьте хоть тому, что сама я так и рвусь в Петербург.

– А! А разве и вы?..

– Да, меня берет княгиня…

– Вы очень дружны… с княжной… Еленой Михайловной? – с расстановкой вымолвил флигель-адъютант.

– Д-да, – с такою же расстановкой отвечала барышня, – дружна… Настолько, по крайней мере…

– Чтобы… – подговорил он.

– Насколько это будет для вас нужно! – заключила она с несколько насилованным на этот раз смехом.

Он замолк, погруженный в размышление и все продолжая избока глядеть на нее…

– Так вы полагаете – в Петербург? – сказал он через миг, подымая голову и с прояснившимся взглядом.

– Непременно! – сказала барышня.

– Потому что?.. – он ждал ответа.

– Потому что там не будет…

– Господина Гундурова? – спокойно договорил он за нее.

– Вы знаете?

Он утвердительно повел головою. Ольга всплеснула руками:

– Ах, как приятно, когда человек, с которым имеешь дело, такой умный!

– Не трудно, – сказал он легким поклоном и почти презрительною усмешкой, – это, кажется, le secret de la comédie⁷…

– A теперь будьте еще умнее, – вскликнула барышня, – устройте так, чтобы мы уехали в Петербург!

Она в пылу интересного для нее разговора присаживалась все ближе и ближе к нему; ее круглое, полное плечо почти касалось молодого человека.

– А вы, – проговорил он вдруг сдержанным, еле слышным шепотом, – а вы мне будете очень благодарны, если я вам это устрою?

– Ужасно! – вырвалось у нее при этой радостной мысли.

– Помните же! – сказал он это так, что барышня нежданно смутилась и ресницы ее опустились как бы сами собою.

Когда она подняла их опять, Анисьев стоял пред нею, стройный и изящный, и со своею спокойною улыбкой спрашивал ее:

– Вы не изволите знать, какой лучший способ отправить отсюда письмо на почту?

– Если что-нибудь нужное, – живо ответила она, – лучше отдайте папа: он отошлет его с нарочным.

– Я бы не хотел его беспокоить, – учтиво отговаривался наш полковник.

– Почему же?

Она протянула ему руку:

– Ведь мы теперь союзники?..

Он оглянулся, быстро прижал выше кисти эту обнаженную руку к горячим губам и еще быстрее вышел из пустой гостиной…

Вернувшись в свою комнату, он сел за стол и писал вплоть до самого обеда.