Это был настоящий coup de théâtre¹. Княгиня Додо чуть не откинулась навзничь. Князь Лоло как стоял, так и замер. Как это нередко бывает в свете, почтенные супруги, безо всяких основательных причин, возводя свое горячее желание на степень чего-то положительного и несомненного, убеждены были, что Анисьев давно занят их Женни и рано или поздно должен жениться на ней. Анисьев, как ни был он тонок и прозорлив, не догадывался об этом, в самонадежном убеждении, что Карнауховым и в голову не может прийти рассчитывать для дочери-бесприданницы на такую звезду первой величины, какою он почитал себя и, не остерегаясь, держал себя на приятельской ноге с «добрым малым» Женни, которая забавляла его своим «московским laisser-aller»².

Утренний разговор с нею за завтраком и этот тотчас же им замеченный переполох ее родителей при его появлении поставили пред ним положение в совершенно ясном свете. Он внутренно весь обозлился…

– Нужна была еще эта дурацкая компликация³! – пропустил он себе сквозь зубы, и, дружески по пути кивнув князю Лоло, также дружески, но с оттенком почтительности, должной женщине, и сожаления к известному mal de dos, склоняясь головой издали по адресу княгини Карнауховой, Анисьев, не моргнув на убийственный взгляд, полученный им от нее в ответ, прошел, светел и улыбаясь, прямо к креслу графини:

– Adorable comtesse⁴, – выговорил он громко, нагибаясь и целуя ее руку, – если бы милосердные боги обещали мне в эту минуту бессмертие, я бы, конечно, так не обрадовался, как встречая вас столь неожиданно здесь!

– Je le veux bien⁵, – засмеялась она, – что бы вы с ним сделали, с вашим бессмертием?

– Я бы употребил его на сооружение храмов, где бы курились вам фимиамы de fleurs d’Italie⁶ до скончания веков.

– Какая гадость! – воскликнула графиня. – Un encens de coiffeur⁷?

– Il est charmant ce jeune homme, n’est ce pas? Et tant d’esprit⁸! – уже вся расплываясь в блаженстве, точно заворочала круглыми глазами Аглая Константиновна, обращаясь к соседке в невинности души своей.

Если б еще хоть несколько минуточек – и злополучная Додо успела бы, может быть, совладать со своим «trop de cœur…» Но теперь, теперь… Нет, это было свыше сил ее.

– Charmant! – повторила она, шипя. – Жаль только, что у него триста тысяч долгу! – пустила она как стрелу в сердце врага.

– Tant que да⁹! – громко вскрикнула огорошенная на первых порах Аглая… – «Elle ment¹⁰! Она сама хочет выдать за него свою дочь», – осенило ее как откровением тотчас же вслед за этим. И Аглая внезапно почувствовала себя глубоко оскорбленною:

– Конечно, ^11-c’est beaucoup – trois cents milles de dettes, – избегая глядеть на обидчицу и надменно приподымая губы, заговорила она, – si le comte вздумал бы взять pour femme une fille qui n’a rien^-11… Ho он всегда может рассчитывать, что богатые родители…

Додо не дала ей кончить:

– Есть богатства, княгиня, от крепкого духа которых, – отчеканила ей она, – должен отвернуться человек, s’il а seulement des nerfs tant soit peu délicats¹²!..

Бывшая посланница этого не ожидала. «Chez moi¹³!..» И в эту минуту, когда сама «la comtesse Tatiana Vorotinzef-Dariine…» Вся багровая, растерянная, как беспомощная птица под неотразимым влиянием змеиного взгляда, она повернула голову к своей злодейке…

Но змея выпустила свой яд и с дрожащими еще от волнения победы ноздрями, забыв свой mal de dos, бодрыми и быстрыми шагами направлялась теперь к столу, за которым дочь ее занимала разговором старого и несколько глухого бригадного генерала.

– Как ваше здоровье? – вызывая любезную улыбку на уста и возвышая голос, обратилась к нему Додо. И тут же: – что, дождалась! – шепотом отпустила она Женни.

Скромный генерал привстал и стал кланяться.

– Что супруга ваша, Марья Никтополионовна? – И, воззрясь опять ястребом на дочь: – ^14-je suis morte, а ты – pas plus de cœur qu’un marbre^-14!

– Bce печенью жалуется! – вздохнул генерал.

– Вы бы ей Мариенбад посоветовали; мне долго помогало… – Я должна была высказать все, се que j’ais sur le cœur¹⁵, этой дурище скверной, – a ты…

– «Господи, что же это за мученье!» – подумала Женни. – Вы бы мне хоть у чужих дали вздохнуть свободно! – не выдержав, прошептала она маменьке, в свою очередь, и с громким вопросом: «Ольга, будет у вас репетиция утром?» – устремилась к барышне, предоставив maman Додо занимательной беседе скромного, но глухого генерала.

– Меня звали, но я отказалась, – отвечала на ее вопрос Ольга.

– Почему?

– Я в себе уверена, а остальные как себе там хотят!

– И они все на репетиции?

– Полагаю.

– La barischnia, душка, поведи меня туда! – воскликнула Женни.

– Ничего нет интересного. Завтра увидишь настоящее представление…

– Нет, нет, – приставала к ней крупная княжна, – мне именно теперь хочется… Завтра мы наверное здесь не останемся: – хорошо, если она меня еще сегодня не увезет! – она кивнула на мать… – Пойдем, Ольга, прошу тебя, поведи меня!

– Да для чего это тебе? – спросила барышня, которой чрезвычайно не хотелось уходить теперь из гостиной, где, она надеялась, ее пригласят петь, – а пением ее, рассчитывала она, должны были быть завоеваны ей разом два сердца: Анисьева и «очаровательной графини».

– Я тебе прямо скажу, – отвечала стремительно Женни, – я хочу кокетничать сегодня, кокетничать à mort. Je veux faire des bêtises¹⁶, тазло, тазло ей!.. Семь бед – один ответ!.. Мне хочется видеть Чижевского, – шепнула она ей на ухо, – пойдем, la barischnia!

– Послушай, – сказала, подумав, Ольга Елпидифоровна, – я пойду с тобою, но только с двумя условиями.

– Что такое, говори скорей!

– Во-первых, ненадолго…

– Хорошо, хорошо! – Дальше.

– Во-вторых, ты от меня не отойдешь – мы все время будем под руку.

– Это к чему? – вскрикнула Женни.

– Потому, – сказала та, хмуря брови, – потому, что я не хочу, чтоб один человек говорил со мной вдвоем…

– Кто такой? – княжна так и заходила вся. – Кто такой, говори.

– Ты его не знаешь… Ашанин там один… – нехотя промямлила Ольга.

– Как не знаю! Он только у нас не бывает… Ашанин, – il est si beau, ma chère¹⁷!..

– Да… но я… я не хочу…

– Что он тебе сделал?.. Ты верно…

– Ничего не «верно»! – Ольга Елпидифоровна вспыхнула вдруг. – Не хочу просто… ну, надоел…

Женни расхохоталась:

– Бог тебя знает, какая ты сумасбродица! – вскликнула она и, просунув руку под руку барышни, направилась с нею к двери, скользя одною ногой по паркету вперед, как бы собиралась танцевать.

Анисьев так и сыпал блестками своей изысканной французской речи, быстро, легко и искусно переходя от предмета на предмет, от свежего петербургского анекдота к лорду Пальмерстону¹⁸, от «интриг» президента тогдашней французской республики к «impressions poétiques»¹⁹, вынесенным им из прошлогодней Венгерской кампании… Его оживление и веселость вызывали не раз улыбку на устах графини Воротынцевой. Сама Лина инде бессознательно усмехалась… Графиня незаметно откатила еще немного свое кресло назад; блестящий флигель-адъютант и княжна сидели теперь друг против друга под ее наблюдательным взором… Но Анисьев сам все видел, все наблюдал; чем «комплицированнее» казалось ему теперь его положение, чем более опасался он, – с одной стороны, какой-нибудь «компрометтантной²⁰ глупости» от «невозможной маменьки», с другой – неожиданной выходки от княгини Додо, «ругань» которой с хозяйкою дома он отгадывал теперь издали по возбужденному выражению их лиц, – чем, наконец, затруднительнее для него, после всего, что он успел узнать утром, представлялся ему «подход» к главной цели его стремлений, к этой немой и равнодушно глядевшей на него девушке с ее такими же немыми для него глазами, – тем беззаботнее будто и ровней звучал его голос, тем сдержаннее и покойнее глядел он на нее, на свою петербургскую собеседницу.

Он рассказывал теперь о цыганских оркестрах в Венгрии, яркими красками описывал их костюм, их бронзовые лица, их «extérieur osseux et blême comme celui d’un fakir de l’Indei²¹»… Он был в восторге от их чардашей…

Графиня Воротынцева поводила молча своими умными глазами на него, на Лину, на ее мать, к которой как бы на выручку подходил в эту минуту словно из земли выросший, мрачный и в голубом галстуке «Калабрский бригант», на княгиню Додо, нервно позевывавшую от неостывшей злости и от приятности беседы с глухим генералом, потом опять на этого блестящего офицера с его гладко выстриженною головой, с его приторно книжною французскою речью из-под лоснившихся усов… Ей было уже все понятно… Что-то невеселое, как бы от близкого и тяжелого воспоминания, змеилось по углам ее губ…

– Вы еще не знаете Петербурга? – неожиданно спросила она Лину, останавливая на ней взгляд, полный какого-то болезненного участия.

Лину почему-то будто холодом обдало…

– Нет, – сказала она.

– Так вот он перед вами! – рассмеялась графиня, кивнув на Анисьева. – Dans toute se séduisante horreur²²!

Блестящий воин… Он засмеялся тоже…

– Это по поводу чардаша в Дебречине пришла вам эта мысль, графиня? – сказал он только сквозь этот смех.

– Oh, à propos de bottes²³! – отвечала она, пожимая плечами.

– И как же должна понять княжна этот загадочный отзыв ваш о Петербурге и о нас грешных, – все также небрежно улыбаясь, спросил он, – во хвалу или в порицание?

– Разумеется, в похвалу, – насмешливо ответила графиня, – иначе она и обо мне должна была бы составить себе дурное мнение: я так долго сама возилась со всеми вами!..

Лине не нужно было этого указания: она свежим чутьем своим чуяла, из какого мира был этот благоухавший пред нею цветок, и бедное сердце ее ныло до измоги.