– слышалось из гостиной…

За роялем сидел Толя Карнаухов, студент лет восемнадцати, и пел романс. «Музыкальность» составляла одну из специальностей его семейства, вследствие чего даже эта ветвь Карнауховых прозывалась в Москве «придворными фаготами», в отличие от другой, захудалой их ветви, члены которой носили плебейское прозвище «пучеглазых», «возков с фонарями» – тож… Толя пел с необыкновенным выражением; он то закатывал до белка глаза свои в потолок, то поводил ими кругом с таким жалостным видом, будто просил у слушателей милостыни; в соответствии с этим и голос его, науськанно-страстный и хриплый не по летам, то неистово дребезжал на недосягаемых нотах, то изнывал до такого morendo¹, что можно было думать – певец и впрямь вот-вот сейчас свалится бездыханный со стула…

Матушка его, известная тогда princesse Dodo, дом которой в Москве был, как называла она его сама, «un petit coin de Pétersbourg transporté à Moscou»², а как звала его дочь ее Женни (представлявшая собою вообще в семье элемент протеста и мятежа), «подворье для петербургских аксельбантов», – princesse Dodo, маленькая и сморщенная, подперев рукой острый подбородок и опустив еще красивые глаза в колени, покачивала в такт пению сына исхудалою головой, повязанною кружевной косынкой à la Fanchon³.

«Trop de cœur, се garçon!⁴» – вздохнула она, когда он кончил, оборачиваясь с грустною улыбкой на давно иссохших губах к сидевшей подле нее «петербургской графине»…

«Весь в меня; потому и я – trop de cœur!» – словно говорили этот вздох, эта улыбка.

Она в свое время славилась пикантною красотой и остроумием. Петербургская уроженка, по смерти сановного отца переселившаяся оттуда à contre-cœur⁵ с матерью в Москву, она оставила на берегах Невы довольно большое число родства и связей, «поддерживание» которых составляло главную цель ее жизни… За мужа своего, богатенького отставного весельчака и картежника, вышла она по любви. Она принесла ему в приданое свои «aboutissants à Pétersbourg»⁶ и свои вечные болести, страшно ревновала его и употребляла всякие усилия и расчеты устраивать ему по вечерам «выгодную партию», чтоб удержать его дома при себе. Но легковерный «Лоло», князь Алексей, супруг ее, находил средство изменять ей и в течение дня, а по вечерам более проигрывал, чем выигрывал; крупная и бунтующая Женни, несмотря на маменькины «aboutissants», уже четвертый год не находила себе мужа ни в Петербурге, ни в Москве, а с ее собственным mal de dos сам «прелестный Александр Иванович Овер»⁷ ничего поделать не мог… Princesse Dodo чувствовала себя глубоко несчастною… Один Толя, старший из ее сыновей, и нравственно, и наружно созданный ею во образ свой и подобие, которого готовила она на службу «по дипломатической части», представлялся ей в виде спасательнаго маяка, загоравшийся пламень которого обещал ее вечно больному тщеславию заблистать на всю Россию никогда еще невиданными огнями…

– Trop de cœur, се garçon! – сказала она еще раз, не дождавшись на первый ответа от своей соседки.

– Gare l’anévrisme, ma chère⁸! – умеряя мягкостью улыбки то, что по сущности должно было прийтись не по вкусу ее собеседнице, ответила ей теперь графиня.

Это была в самом деле «очаровательная» женщина⁹… В продолжение нескольких лет она была идолом Петербурга в полном значении этого слова. В ту эпоху замкнутости и немоты ее все знали: она была на языке у всех, ее воспевали поэты, грезы молодежи полны были ею. Она была царицею, неоспоримою царицей грации, изящества, моды. От дворцовых вершин и до бородача-купца, мимо которого морозным ясным днем мчались ее сани по Невскому проспекту, все как бы чувствовало на себе обаяние ее прелести, ее власти. «Графиня Воротынцева» – произносилось с особенною улыбкой, как бы всем близкий, всем любезный лозунг… Рассказы о ней, ее меткие слова доносились до самых глухих углов города, до далеких провинциальных весей и сел… Ее входа в ложу ждали, бывало, в театре, как «букета» в фейерверке, как нечто, без чего ни Bressant с Louise Мауег в «Le démon de la nuit»¹⁰, ни эта сияющая михайловская зала¹¹ с ее дипломатами и министрами, с ее светскими и иными красавицами, не имели ни для кого ни смысла, ни цены, и слышно проносились сверху до нижних ярусов, когда появлялась наконец она, шуршанье задвигавшихся рук и глухой лязг колец о бинокли, изо всех концов подымавшиеся на ту ложу… «Графиня Воротынцева!..»

А между тем ее даже нельзя было назвать красавицей, эту невысокую, смугловатую женщину, с ее приподнятыми, как у сфинкса, на углах, полустрастными, полунедоверчивыми темными глазами и неправильными чертами капризного лица… но прошло и пройдет еще много лет, пока другой женщине достанутся в удел тот успех, те дани восторженного поклонения, то торжество очарования, какие дано было испытать этой блистательной и быстро минувшей жизни… «Сердца неслись к ее престолу»¹² недаром: она была живое существо среди окружавших ее призраков и кукол, и далеко отстоявшая от нее толпа угадывала в этой уносимой светским вихрем женщине гордую независимость ее мысли, чувства и дел и откликались ей…

Годовой траур ее по мужу недавно истек. Она все время его провела в своем Дарьине, в ста верстах от Москвы, и в первый раз сегодня появлялась в обществе. Она была одета очень просто, по-утреннему: в летнем, небеленого холста платье, убранном лентами модного тогда цвета mauve¹³, и с такими же лентами на маленьком кружевном чепце, приколотом над самою косой.

– Еще раз, милый князь, – говорила она сидевшему по другую ее сторону князю Лариону, – как я рада вас видеть! Когда это вы оставили Петербург? Два года тому назад?.. Два года! – повторила она, и неуловимое что-то пробежало по ее лицу. – И встречаемся сегодня здесь, в тихой пристани, comme deux ermites, ayant renoncé à Satan, à ses pompes et à ses oeuvres¹⁴? – промолвила она с невеселым смехом.

– Мне давно пора, – улыбнулся также невесело и князь, – но вы…

– Я? Мне тридцать шесть! F, i, fi, c’est fini¹⁵! К тому же там… Я никогда туда не вернусь! – поспешила она досказать, как бы считая лишним распространяться.

– Не шутя?

Она закачала головой:

– Никогда!

И странно зазвучало в устах ее это восклицание. В нем сказывалось как будто бесповоротное и мучительное «прости» этой исчезающей молодости, и горькая насмешка ее былым очарованиям, и не итеякнувшая жажда чего-то нового, иного, еще не изведанного ею…

– А все же из «тихой пристани» куда-нибудь да сбираетесь искать новых бурь? – спросил ее участливо и шутливо князь Ларион. – В какие же страны?

Она повела плечом:

– Chi lo sá!..[39] Во всяком случае туда, где солнце дольше греет и где дышать легче, – примолвила она, осветив его горячим светом своих умных, говоривших глаз. – Et vous, milord Walpole¹⁶? – спросила она, в свою очередь, давая ему кличку, под которой он значился в иных петербургских салонах.

Появление Лины избавило его от скучного, чтобы не сказать тяжелого для него ответа… Бедная девушка едва успела оправиться. Благодаря Ольге Елпидифоровне, быстро увлекавшей ее за собою по лестницам и коридорам, легкий румянец вернулся на ее щеки, исчезли следы слез…

– Madame la comtesse, voici ma fille que je me fais un honneur de vous présenter¹⁷! – с пафосом возгласила княгиня Аглая, которую князь «Лоло», счастливый супруг княгини Додо, потешал до сего какою-то нескончаемою московскою сплетней.

Все поднялось в гостиной…

Графиня Воротынцева живо обернулась на своем кресле, увидала Лину и также быстро протянула ей обе руки. Лина поспешила к ней…

– Знаете ли, что я вас уже люблю! – говорила ей гостья своим обаятельным голосом, ласково, почти нежно глядя ей в лицо и не выпуская ее рук.

– А вас, графиня, вы знаете, вас «не любить невозможно»¹⁸! – отвечала благодарно княжна двумя словами из известного стихотворения, вдохновленного этою прелестною женщиной, – одного из любимых стихотворений Гундурова.

Графиня весело замигала, продолжая любоваться ею:

– Non, vraiment, vous êtes charmante¹⁹!.. Садитесь подле меня, – она со свойственною ей живостью откатила свое кресло назад и указала ей стул подле себя, – поговорим!.. И прошу нам не мешать! – замахала она Карноуховым, отцу и сыну, направлявшимся к Лине с целью поздравления с днем рождения, между тем как Додо с места посылала ей ручкой в тех же целях приветственно-сердечные по намерению, но кисло-печальные по исполнению поцелуи. – Она знает, что вы имеете ей сказать, и благодарит вас de confiance²⁰…

Папаша с сыном расшаркались издали, смеясь, и отошли: папаша – к кому-то из соседей, сынок – к Ольге Елпидифоровне, усевшейся за роялем, откуда она могла свободно и незаметно изучать каждое движение и каждую складку «неподражаемой петербургской grande dame», как выражалась она о ней мысленно.

– Розалинда мечты моей, мой вам привет и поклонение! – произнес, обращаясь к Ольге Елпидифоровне, нараспев маленький и тощий Толя, топырясь на высоких каблуках, которыми он молодцевато прихлопнул один о другой, раскланиваясь пред барышней.

– Ах Боже мой, – засмеялась она, – с каких это пор я ваша Розалинда какая-то?

– Ныне, присно и во веки волков! – ответил Толя.

– Что такое?

– Не обращайте внимания! Это легкая побежка в цветник шекспировского остроумия. Я теперь брежу Шекспиром! Я утопаю в спирте – разумей: духе – бессмертного Шекспира. Читали вы его «Love’s labours lost»²¹, о Розалинда?

– Какое это вы старье сейчас пели? – перебила его Ольга. – Могли бы подновить репертуар…

И она принялась снова изучать «петербургскую графиню».

– Вот уж прелесть женщина, можно сказать! – восхищалась она громко. – Надеюсь, что вы от нее без ума, как и я?

Толя приложил правую руку к левому боку и отпустил стихами:

– Это вы, кажется, у Пушкина украли? – спросила его барышня через плечо.

– У гениального, в некотором роде, буржуа, Александра Сергеева? Могим-с! Прикажете у самой туманной Дианы нос откусить? Тоже всегда, конечно, с моим удовольствием…

– Послушайте, Анатолий Алексеич, вы мне надоели, – сказала Ольга, – je n’aime pas се ton²³! – примолвила она так, как в ее воображении должна была бы сказать это на ее месте «она, эта петербургская царица». Вы скажите лучше: знаете ли вы графа Анисьева?

– Жоржа?

– Да, кажется, его Жоржем зовут.

– Он мой друг! – возгласил безбородый студент. – А вы к чему спросили, убийственноокая Розалинда?

– Я с ним познакомилась.

– Где?

– Здесь.

– Как здесь? – вскрикнул он.

– Да, он вчера приехал.

И смышленая особа лукаво воззрилась на юношу. Она из прошлогодних откровенностей ей Женни очень хорошо понимала, что приезд теперь Анисьева в Сицкое «нож вострый» для Карнауховых, которых она в душе терпеть не могла, и ликовала про себя.

Толя вытянул длинное лицо, просунул даже между губ кончик своего языка и повел глазами в сторону, где сидела его мать. Она, ничего, видимо, еще не зная об Анисьеве, расточала свои любезности и, очевидно, насчет ее дочери хозяйке дома, подле которой уселась она. Женни, бывшая тут же в гостиной, степенно разговаривала со старичком, армейским генералом, бригада которого расположена в окрестностях Сицкого.

– А где же он скрывается, коварный мой, но сердцу милый друг? – обратился студент к барышне, уже успев наладить себя на прежний шутовской пошиб.

– Не знаю. Он завтракал с нами, потом исчез. Я сама удивляюсь…

– Позвольте же мне, о Розалинда безумной мечты, направить к нему крылья воздружества и подошвы нетерпения!

– Ах, сделайте милость! Ступайте, ступайте и приводите его скорей сюда!

Он прошел мимо сестры, кинул ей многозначительный взгляд, на что она, поняв, отвечала ему движением губ: «что мне, мол, делать», и вышел незамеченный из комнаты.

– ²⁴-Et vous n’êtes pas heureuse, vous savez? – неожиданно для Лины сказалось у петербургской гостьи после четверти часа беседы, в продолжение которой она, не отводя внимательного взора от девушки, изучала каждую черту ее лица. – Я вас не спрашиваю – что, как, почему, – поспешила она прибавить, – но счастливые так не смотрят, je m’y connais^-24.

– Счастие – призрак, говорят, – отвечала, несколько смущенно улыбаясь, но вся уже обвороженная своею собеседницей Лина.

– Я знаю, что его часто принималась искать и никогда не находила… Но оно есть же где-нибудь! – усмехнулась и графиня. – И если только справедливость существует на этой земле, оно должно сыскать вас… Послушайте, я надеюсь, мы будем теперь часто видаться; обещайте мне, если б я вам когда-нибудь могла пригодиться… Но нет, – прервала себя она вдруг, – вы не из тех, которым нужен чужой совет: вы в себе самой каждый раз найдете… А знаете, как вы похожи на вашего отца! – воскликнула прелестная женщина, не договорив. – Я его знала, когда мне были ваши теперешние годы, и он, я помню, оставил глубокое впечатление в моей молодой душе… Вы любили его?

– Я вся до сих пор еще полна им! – вылилось у Лины в ответ. – И теперь приношу памяти его в жертву счастие всей моей жизни! – неведомо, быть может, для нее самой сказалось в ее отуманившемся взгляде.

Графиня не успела ответить.

– Ah, notre cher comte²⁵! – раздалось на всю гостиную ликующее восклицание Аглаи Константиновны. – Мне не нужно, конечно, представлять его вам, графиня? – молвила она гостье, указывая на входившего в сопровождении Толи флигель-адъютанта.