В столовой – Аглая Константиновна была уже там – никто еще не принимался за еду, ожидая новорожденную. «Эльсинорский Двор» в полном составе своем, с королем-Зяблиным во главе, пошел ей навстречу, едва показалась она в дверях. «Бригант» шагнул торжественно вперед, склонил голову, изящно, по-балетному изогнул руки и поднес ей в богатом портбуке большой букет, кайму которого составлял двойной ряд белых роз и лилий, а средина была набрана изо всех тех полевых цветов и трав, которые называет и раздает окружающим Офелия в сцене своего безумия: васильки, павилика, ноготки, маргаритки, дикий тмин…

– Bravo, monsieur Зяблин, charmant le bouquet, charmant¹! – крикнула ему со своего места княгиня.

Но, к удивлению ее, он отвечал ей на это далеко не обычным ему холодным, почти недовольным взглядом, обвел затем глазами кругом, как бы приглашая всех ко вниманию, и, обращаясь к Лине, не успевшей еще выговорить слова, начал вдруг нараспев своим сладким, напоминавшим о сдобном тесте голосом:

О роза майская, Офелия! О ты…

Это было совершенно неожиданно. В программе наших молодых людей Зяблин должен был поднести княжне этот букет от имени всех и только; никакой речи при этом не предполагалось. То, что он был намерен, по-видимому, проговорить ей теперь, шло, значит, единственно от него лично, а между тем могло быть понято «остальною публикой» как нечто, сочиненное сообща, или по крайней мере апробированное ими… Беспокойно, с недоверчивою или насмешливою улыбкой на лицах переглянулись актеры…

– Помилуйте, – чуть не вскрикнул Чижевский, – да это он прямо из моей роли валяет!

«Шш, шш!» – раздалось со стороны «публики». «Бригант» будто и не слышал; он откашлянулся и невозмутимо повторил:

Ты, что тоску, и грусть, и самый ад…

Он при этом указал рукою на грудь и пустил мрачным взглядом по направлению Аглаи Константиновны.

и он провел рукою по розам и лилиям букета,

и свежие, как ты!

– закончил Зяблин, ткнув уже пальцем в средину полевых цветов, и нежно остановил свои воловьи глаза на княжне.

Успех приветствия превзошел всякие ожидания его счастливого автора. Крики «браво» и рукоплескания «публики» слились с громким смехом молодежи – но это уже был одобрительный, лестный для Зяблина смех…

– Очень, очень недурно-с, – говорил ему поощрительно Духонин, – и проговорено так щеголевато, с этою свойственною вам круглотой манер, cette rondeur²…

Зяблин скромно только раскланивался направо и налево.

– Вы меня извините, – с легкою ядовитостью отнесся он к Чижевскому, – если я позволил себе позаимствовать действительно несколько выражений из вашей роли Лаэрта, почитая их… подходящими к сюжету. Но вы заметили, надеюсь, что… не все же из вашей роли… Я, конечно, не Лермонтов…

– Помилуйте, я никогда вас в этом и не обвинял, – хохотал в ответ молодой чиновник, добродушно пожимая ему при этом руки…

– Il а vraiment beaucoup de talent³, monsieur Зяблин! – глубокомысленно отпустила, в свою очередь, княгиня Аглая стоявшему подле нее графу Анисьеву.

– ^4-Beaucoup, beaucoup! – подтвердил флигель-адъютант, знатоком покачивая голову, – des images, de la pointe… de la pointe surtout^-4! A y нас вообще… мы как-то этого не умеем… – говорил он, внимательно следя между тем взором за Линой.

Она направлялась к матери, не успевая отвечать по пути на приветствия и поздравления, сыпавшиеся ей со всех сторон. Как в тумане, мелькнул пред ней несколько бледный, но спокойный, показалось ей, облик Гундурова! – она не смела поднять на него глаз… Он также, поняла она, не пойдет к ней, не станет привлекать на себя внимание в эту минуту…

– Merci, maman, за ваш подарок!

Она нагнулась к ее руке…

– C’est une bagatelle⁵, – начала было Аглая Константиновна, с намерением по этому случаю сделать дочери некоторое внушение, но присутствие Анисьева ее остановило:

– А графа ты не благодаришь? – указала она на него с умиленною улыбкой по его направлению. – Он тебе, кажется, прислал…

– Очень вам благодарна! – сказала ему Лина и медленно повела точеною своею головкой вниз.

– А что же ты нам его не покажешь, ^6-le cadeau du comte? – уже игриво проговорила княгиня, перекидываясь от дочери к молодому полковнику лукавым, в намерениях ее, взглядом, – voulez vous garder ses bonbons pour vous seule^-6?

«О, бестолковая бабища!» – воскликнул мысленно флигель-адъютант, между тем как бедная Лина вся изменилась в лице…

– Княгиня, – громко, почти резко заговорил он, – я сгорел бы со стыда, если бы княжне вздумалось обратить серьезное внимание на несколько фунтов конфет, которые я счел себе дозволенным поднести ей, как дозволено это, кажется, сегодня каждому из ваших гостей! – домолвил он с большим тактом. «Ты видишь, я не навязываюсь!» – говорили прямо эти слова Лине.

Он второй раз со вчерашнего дня выводил ее из трудного, глупого положения, в которое ставила ее маменька, и еще раз должна она была заплатить ему за это благодарным взглядом…

– ^7-Mais… j’ai dit cela pour plaisanter, mon cher comte! – с несколько сконфуженным смехом промолвила Аглая. – Mettons nous à table^-7…

– Mam, J’m very angry[38]! – проговорил, подходя в это время к ней с надутыми губами, князек, ее сын.

– Qu’avez vous, Basile⁸?

– Зачем он, – Basile ткнул пальцем на усаживавшегося теперь за стол Зяблина, – зачем он Лине подарил букет, когда я хотел?

– Что ж такое; его твоему не мешает!

И княгиня подмигнула Анисьеву с таким выражением, что «n’est се pas comme il est gentil»⁹?..

– У меня просто, a y него с золотом! – указал Basile на портбуке, который держала Лина в руке. – Я не хочу, чтобы мой был хуже, я его бросил!

И он, чуть не плача, отправился на свое место…

– Здравствуйте, княгиня, поздравляю с новорожденной.

– Ах, chère Jenny! – громко удивилась хозяйка. – Откуда вы?..

– Я сейчас вошла…

– А maman где?

– Она будет позднее. Меня привез брат и уехал опять. Я уже давно здесь, разбудила pauvre Lina чуть не с зарею, – болтала и смеялась княжна Карнаухова, подлая в то же время дружеские кивки знакомой молодежи по всему протяжению стола. – Они все приедут вместе – и с графиней Воротынцевой…

– La comtesse Tatiana Vorotintzef-Dariine¹⁰? – вся покраснев от радости, протянула Аглая во всю его длину имя этой звезды тогдашнего петербургского света. – Она будет сюда? Из своего Дарьина? Сегодня?

– Да! Она обожает театр. Maman ей говорила в Москве, что у вас сегодня будет spectacle de société; ей ужасно захотелось, и maman сказала ей, что вы наверно будете очень рады, если она привезет ее к вам…

– Votre mère est charmante comme toujours¹¹!.. Да садитесь, Женни, chère… Где бы вам лучше?..

Она уже и не знала, чем угодить, куда усадить эту дорогую вестницу.

– Я вот сюда сяду, merci! – возгласила княжна и бухнулась на стул подле Анисьева, – место, предназначавшееся в мысли княгини ее дочери.

– Здравствуйте, граф! – заговорила тотчас же с ним она. – Не ожидали меня встретить здесь?

– Тем для меня счастливее! – отвечал он, учтиво наклоняясь.

– А для меня тем удивительнее! – возразила она со смехом. – Что вы здесь делаете?

– Как что? – он, улыбаясь тоже, но холодными глазами, поглядел на нее сбоку. – Как видите, собираюсь чай пить и любуюсь вашею вечною веселостью. Откуда вы ее берете?

– А вы воображали, может быть, что, увидав вас здесь, я так и упаду в обморок? Ошиблись! Вы не можете себе представить, напротив, как это мне весело!..

В ее тоне было что-то, что заставило его насторожить уши.

– Что же вас именно так веселит? – спросил он.

– А то… – Женни не договорила и опять принялась смеяться.

– Давно вы знакомы в этом доме? – спросила она.

– Матушка моя очень дружна была с княгиней за границей, – счел нужным объяснить он.

– И вы тоже?

– Что я?

– Очень были дружны с княгиней за границей? – передразнила она его сдержанный тон.

– Я был представлен ей нынешнею зимой…

– Где это?

– В Москве.

– А! Это когда вы у нас так часто бывали?.. И мне об этом тогда ни слова не сказали?..

– Я не смел воображать себе, – отвечал блестящий полковник, пуская в ход свою многозначительную улыбку, – что вас может так интересовать малейший из моих faits et gestes¹²…

– Ах, пожалуйста, – вскрикнула Женни, – pas de ces airs de fat avec moi¹³! Я нисколько в вас не влюблена!

– Я такою несбыточною надеждой и не льстил себя никогда!

– Ни я, – отпустила она, взбешенная его хладнокровною улыбкой, – ни я… ни еще кто-то!..

– Кто же это еще могло бы быть?

И он уже строго остановил на ней глаза.

– Не оно, а она! Та, для которой вы сюда приехали! – выложила ему начистоту, смело выдерживая его взгляд, крупная княжна.

«Ah, ah, cela devient sérieux!¹⁴» – подумал флигель-адъютант, поводя кругом себя в то же время не изменившимся взглядом, между тем как Женни, отвернувшись от него, посылала, теперь уже слегка краснея, поклон головой и глазами Чижевскому, давно не отрывавшему от нее взгляда с противоположного конца стола…

– Как хороша ваша картина, дядя, как я вам благодарна за нее! – говорила, усевшись подле князя Лариона, Лина. – Она давно у вас? – спросила она. И в груди у нее болезненно заныло вдруг; она только теперь, в этом близком расстоянии от него, при утреннем свете, заметила, как страшно переменился он в эти немного дней… Кожа отвисла на впавших щеках, угрюмо выступали поседевшие брови над будто убегавшими куда-то глазами, губы словно изменили своему прежнему тонкому рисунку и старчески опускались на углах…

– Мне уступил ее Смирнов зимой, – ответил он, – я до Мессонье не большой охотник сам… Но сюжет, выражение… Я себе тогда же сказал, что она тебе должна понравиться…

– Вы добрый, дядя! – сказала тихо Лина, опуская глаза в свою тарелку: ей было больно глядеть на него…

– Ты мне простила? – спросил он ее через миг еще тише и дрожащим голосом.

– За что?

– За вчерашнее?..

– Ах, дядя! – могла только проговорить она.

– Будь снисходительна!.. Тебе не понять… И слава Богу! – точно спохватился он… – Но сразу, вдруг это… это тяжело…

Он старался улыбнуться, но рука его, державшая щипцы для сахара, никак не попадала в сахарницу, словно не видел он ее, или пальцы его переставали уже повиноваться его хотению.

Княжна взяла у него щипцы и наложила сахару в его большую чашку.

– Спасибо!.. – Mon bâton de vieillesse¹⁵!.. – И он засмеялся, будто просыпаясь… – Я, кажется, вздор тебе какой-то нес сейчас?.. Дай срок, – вырастем, поправимся как-нибудь! – договорил он, уже совсем овладев собою.

Граф в эту минуту показался в дверях столовой.

– Cher comte! – возгласила хозяйка, вставая с места. – Мы только что сели.

Все поднялись за нею…

– Садитесь, садитесь! – выпятив вперед губы и отмахиваясь ладонями, любезно приглашал всех московский правитель не прерывать для него завтрака. – Никогда не завтракаю! Зашел только поздравить новорожденную!.. Милое дитя!..

И он своею быстрою, переваливавшеюся походкой пошел навстречу спешившей к нему Лине.

– Видите, как сказал, приехал поздравить вас! – добродушно смеялся он, пожимая и похлопывая своими пухлыми руками ее нежные руки. – Нарочно днем ранее из Нарцесова выехал!

– Я не знаю, как вас за это и благодарить, граф!

Он откинул ладони назад:

– Нет! Я очень рад! Милое дитя!.. А, шалунья! – возгласил он, заметив быстроглазую Ольгу Акулину в многочисленной группе «пулярок», – Ольгу, которая до сей минуты, не отрывая взора, следила издали за каждым движением изящного флигель-адъютанта.

Она вскинулась с места и побежала на голос старика. Она и в нем, по-видимому, вызывала «искорки»: его китайское лицо размякло пуще прежнего; ладони принялись уже с особенным чувством трепать и гладить ее всегда горячие руки…

– Очень рад! Сегодня играть будете?

– Завтра, ваше сиятельство! – отвечала она, поджимаясь и выпуская ему из-под ресниц убийственнейший глазенап, как выражалась Женни Карнаухова, – к несчастию, только завтра!..

– Завтра? Не знаю!.. Надо в Москву!.. Актеры все! – засмеялся он опять, обводя кругом стола своими узенькими глазами из-под словно напухших век… – Ашанин! – крикнул он, узнавая его. – Пустомеля! Все шалберничаешь?

– Вашими молитвами, ваше сиятельство! – комически отпустил ему в ответ красавец, пользовавшийся почему-то особенным расположением старика.

– Добрый малый! – расхохотался тот, подмигнув неведомо к чему при этом Ольге Акулиной.

– Любезный граф, – обратился к нему князь Ларион громким голосом, со свойственною ему в иных случаях некоторою торжественностью. – Позвольте воспользоваться вашим присутствием в Сицком, чтобы представить вам одного из даровитейших ваших московских молодых людей, о котором я, впрочем, уже имел случай говорить вам… Сергей Михайлыч! – обратился он к изумившемуся Гундурову…

Он назвал его по фамилии графу.

Молодой человек подошел с несколько нахмуренным лицом. Ему крайне не нравилась эта неожиданная «выставка его на удивление публики»…

– Очень рад! – запел голос. – Ларион мне говорил. Профессором хочете быть. Это хорошо! Отца знал! Майор, в Клястицком гусарском полку служил. Веселая голова!

– Отец мой никогда в военной службе не был, – сказал Сергей.

– Не был? – повторил граф и тем же акафистом, как бы нисколько не приняв это обстоятельство во внимание, продолжал о майоре веселой голове. – Под Фершампенуазом вкатил себе лишнего, – и при этом граф щелкнул себя пальцем по воротнику, – полез сам-третей на французов. Так его тут и положили… Хороший малый был!.. Очень рад! – сказал он еще раз и подал Гундурову руку, – когда что нужно, приходи ко мне! Что могу – сделаю! Моя графиня будет очень рада. Актер!..

– Сергей Михайлыч, я вполне убежден, – заговорил опять громко и как-то особенно отчетливо князь Ларион, с видимым намерением, чтоб его слышали, – принесет со временем честь и заведению, где он получил образование, и городу, в котором он родился. А потому, любезный граф, наш стариковский долг прокладывать таким молодым людям дорогу, насколько это в наших средствах.

– Всегда готов, – пропел старец, – ну, а теперь прощайте, – словно осеняя присутствующих своими поповскими ладонями, повел он ими кругом, – гулять иду… Знакомые места! С графом Барклаем (он тогда еще князем не был), в одиннадцатом году были здесь у твоего старика, – продолжал он петь знакомую песню князю Лариону, провожавшему его до дверей…

Князь вернулся на свое место, подле племянницы.

– Ну что, «поправились»? – спросил он ее с почти веселою усмешкой.

– Он этого стоит, дядя, – проговорила чуть слышно Лина.

Он не отвечал: он с большим усилием подавил вздох, вырывавшийся у него из груди…

А слова его между тем обратили на Гундурова общее внимание.

– Скажите, княжна, – зашептал соседке своей граф Анисьев, – кто этот феникс, от которого, по-видимому, Россия должна ждать себе спасения?

– А вам уж и досадно, что не от вас одних? – отрезала ему Женни, оборачиваясь.

Он помолчал.

– Не объясните ли вы мне, – спросил он затем, – за что на меня ваши гневы?

– Я вам сказала: я самонадеянности не сношу.

Флигель-адъютант тонко улыбнулся.

– А господин Чижевский не самонадеян?

Он едва заметно мигнул в сторону молодого человека, продолжавшего переглядываться с княжною; он несколько знаком был с ним в Москве.

Женни вспыхнула. Он не дал ей время ответить:

– Или это, может быть, – проронил он лукаво-невинным тоном, – с одобрения княгини, матушки вашей?

– Я вас терпеть не могу! – чуть не взвизгнула пылкая княжна.

– Вот уж до чего! – протянул он тем же тоном.

– Да, да, я не шучу… и…

– Что «и»?..

Он глянул на нее исподлобья.

– Я вам это докажу, – храбрилась Женни.

Анисьев улыбнулся опять:

– Благодарю. Я это запишу себе в книжку.

– Что вы запишете?

– Я вот, изволите видеть, княжна, очень аккуратен: кто что мне и я что кому должен, веду счет до малейшей подробности… и никогда не забываю, – добавил он уже без смеха.

Женни покосилась на него:

– Вы мстить мне собираетесь?

– Fi donc¹⁶! – и он красивым движением провел рукой по усам. – Кто же «мстит»? Рас-счи-ты-ваются, – объяснил придворный воин.

Образ грозной мамаши мелькнул в голове расходившейся девицы. Анисьев, она знала, мог быть опасным врагом для каждого. «У них в доме с ним возились, как с дорогим сокровищем каким-то… И у папа с ним какие-то счеты… Maman никогда бы не простила, если бы»…

Княжна вдруг ужасно перепугалась…

– Зачем вы со мною не откровенны? – уже дружески ему улыбаясь, сказала она.

– А вам откровенность требуется и с моей стороны?

Она поняла:

– С той – никакой нет, – живо проговорила она.

– Будто?

– Она такая! – подтвердила Женни, кивая.

– Почему же вы… знаете, что… – не досказал он.

– Догадываюсь…

– И… и кто же? – не сейчас спросил он опять.

– Не знаю решительно.

«Не феникс ли уж этот по ученой части? – мелькнуло в голове флигель-адъютанта. – Чего доброго! У них в Москве и этот люд туда же, на равной ноге со всеми». И брови его на миг презрительно сжались.

– И никто не знает? – вымолвил он как бы вскользь, но все тем же шепотом.

– Вот эта, кажется, знает, – отвечала также княжна, – против нас, наискось… в волосах пунцовая роза, – выдала она Ольгу Елпидифоровну. Сметливая барышня поймала на лету обращенный на нее взгляд и многозначительно улыбнулась: она давно угадывала, о чем у них идет речь…

– А, эта хорошенькая?

– Quel pomme vous faites¹⁷! – воскликнула Женни. – С вашими теперешними намерениями, а «хорошенькие» все так же у вас на уме…

– Эх, княжна, язык мой – враг мой, – наставительно заметил ей на это осторожный полковник, озираясь…

– Ничего, никто не слышит… Я предваряю вас, – сочла нужным сообщить ему Женни, – она пребольшая кокетка. Отец ее исправник в нашем уезде…

– ^18-Il me semble, что вы будто ссоритесь avec le comte, Jenny^-18? – крикнула ей со своего места хозяйка дома с искусственным смехом: ее беспокоила эта продолжительная и, как ей казалось, слишком «интимная» беседа Женни с блестящим петербуржцем. Она сетовала на то, что он, ^19-«par politesse exagérée», уступил место подле нее, хозяйки, одному старику из «menu fretin», а сам уселся подалее и теперь болтает с этою княжной, «qui n’a pas le sou de dot», нисколько не стараясь быть «assidu près de Lina, ma fille»^-19…

– Мы толкуем с ним о разведении цыплят, – бойко ответила ей на это княжна Карнаухова, – это мое специальное занятие у нас, в Высоком.

– Toujours le mot pour rire²⁰, – снисходительно ухмыльнулась княгиня Аглая и поднялась из-за стола.