Анисьев чувствовал, что «невозможная маменька» так и ждет случая «аккапарировать¹ его, как вчера», а этого он боялся теперь пуще всего. Кроме раздирающей душу скуки, «от которой», как выражался он мысленно, «можно из окна выскочить, а если останешься жив, первому на улице встречному закатить в рожу со злости», – он ясно понимал теперь, что ее назойливое покровительство портило его дела хуже всякого чаемого им соперничества… А что соперник ему был, в том он уже не сомневался. Вопрос стоял теперь только, «насколько серьезен этот еще неведомый ему ривал». Насколько могло быть серьезно чувство самой княжны, его пока мало заботило: «с этим справиться всегда успеешь», говорила ему его ранняя житейская опытность…

– А пока уйти скорее и подалее от этой дуры, – решил он.

И, едва успела она встать, он, как за ширмы, скользнул за широкую спину старика-соседа и исчез из вида Аглаи прежде, чем успела она об этом догадаться.

– Где здесь курят? – спросил он с учтивою улыбкой незнакомого ему молодого человека, вышедшего за ним из столовой.

Это был Свищов.

– Где прикажете, – поспешил ответить он с польщенным чувством, – тут, в доме, внизу хозяйка нам fumoir² устроила, но мы больше в саду курим, «под сводом неба голубым»…

– Что же, и прекрасно в саду: погода чудесная!

Анисьев направился к лестнице.

– Прикажете папироску?

– Благодарю вас, у меня свои, – сказал флигель-адъютант не оборачиваясь.

Свищов тем не менее побежал за ним…

– Ну, ma chère, – шептала между тем на ухо Лины, подбежав к ней, княжна Карнаухова, – он, кажется, догадывается.

Брови Лины сдвинулись:

– Кто? О чем?

– Жорж Анисьев… о… о твоем – ну ты знаешь о ком… Ты ведь не назвала мне его?..

– Женни, – сказала княжна, – раз навсегда я прошу тебя мне ни о чем подобном не говорить никогда!..

– Ах, ma chère, если это тебе неприятно, – воскликнула обиженным голосом та, – сделай милость! Для меня же лучше, одною заботой меньше!

И, быстро обернувшись, она тут же вскрикнула и расхохоталась, чуть не стукнувшись лбом с Чижевским, который давно, но менее, чем она сама, сгорал желанием «flirter un peu»³ с нею и подкрадывался к ней для этой цели…

В дверях столовой Лина, в свою очередь, очутилась подле Гундурова. У обоих у них забилось при этом радостно сердце, как бы при встрече после долгой разлуки. Оба они, будто по команде, одновременно опустили глаза…

– Я Софью Ивановну за завтраком не видала; вы не знаете, что с нею? – торопливо проговорила она.

– Поздно встала и жалуется, что голова тяжела, – сказал он.

– Я пойду ее навестить.

– Вы пойдете?.. Надежда Федоровна сидит у нее…

– Так что же?

Он не отвечал. Он не мог себе дать отчета, для чего он это сказал. Ему только смутно казалось, что в эту минуту, когда будет у тетки Лина, лучше, если бы не было там Надежды Федоровны…

Лина мельком скользнула взором по его лицу и прошла мимо.

Он пошел за остальными на балкон, в сад… Вальковский гудел уже там, отфыркиваясь и отплевываясь от только что сделанного Ашаниным предложения «идти сейчас на сцену и прорепетировать кое-какие слабые сцены». Старый театральный мудрец и суевер, он прежде всего почитал, что репетиция в день спектакля «приносит несчастие», а затем утверждал уже весьма основательно, что хорошо или дурно пойдет эта репетиция, она уже тем вредна спектаклю, что утомит заранее актеров… Ашанин знал это так же хорошо, как Вальковский, но проповедовал теперь совсем иное. Он говорил, что вчерашняя репетиция «Гамлета» была нестерпимо вяла, что нужна непременно еще одна, хотя бы неполная проба в костюмах, чтобы не чувствовать себя в них «не собою» вечером на спектакле и т. п. Дело в том, что ему нужна была лично эта репетиция потому, что на нее придет Ольга Акулина, потому что он найдет там минуту для объяснения с этим «своенравным созданием», – Ольга Акулина, с которой произошло что-то необъяснимое, которая, видимо, с неотразимым упорством отводила от него глаза в продолжение целого завтрака, – Ольга Акулина, которая сейчас вот вскинулась и стремглав убежала от него прочь, когда он подошел к ней, почти дрожа от волнения, он, Владимир Ашанин!.. Как, думал он, едва коснувшись этой сладостной чаши, оторваться от нее навсегда! Не допить до дна того блаженства, когда на губах у него до сих пор еще горит опьяняющий жар ее поцелуев?.. И что это, что движет ею теперь: стыд, испуг, досада… или просто одно из тех мгновенных, капризных, бессмысленных противоречий, на которые так падки женские сердца и с которыми так легко и победно справлялся до сих пор московский Дон-Жуан? Ашанин не узнавал самого себя: он был весь полон какой-то давно ему уж неведомой сердечной тревоги… «Да не влюблен ли я уж в самом деле?» – спрашивал он себя, вызывая на уста обычную ему насмешливую улыбку, но не находя в то же время прежней насмешки в глубине своего существа…

Он горячо доказывал необходимость репетиции и имел за себя большинство актеров: театральная зала в Сицком в эти три недели успела сделаться для нашей молодежи каким-то отечеством, которому служили они верой и правдой: провести все утро без этой службы представлялось уже им как будто странным…

«Фанатик» отбивался и руками, и ногами и ругал приятеля «Володькой-безобразником» и «бревном несмыслящим», к великой потехе окружающих.

– По-моему, – вмешался в спор Духонин, – Гамлета и точно надо оставить в покое до спектакля. Но вот насчет «Синичкина» (он играл в нем князя Ветринского), я уж не знаю… Неужели мы его еще раз до завтра не прорепетируем?..

– Это значит, – желчно отпустил на это «фанатик», – изморись как собака утром на «Льве Гурыче», а вечером выходи вам бравым молодцом в Розенкранце?

– Так для тебя же выгоднее! Спустишь жиру с костей, красивее станешь! – поспешил заметить ему Ашанин, тотчас же сообразивший, что Ольга, игравшая главную женскую роль в «Синичкине», обязана будет непременно прийти на репетицию.

«А и то, – подумал «фанатик», – мегрир фунтика еще на два не мешает».

– Пожалуй, – сказал он, как бы снисходя к общему желанию, – «Льва Гурыча» репетичку сварганить можно через часок времени.

Гундуров не слушал эти прения. Закинув руки за спину, опустив голову, он кружил медленно и бесшумно, как кружат звери в клетке, все по одному направлению, кругом высоко бившего по случаю праздника фонтана в саду, близ которого держали совещание его товарищи по театру. В нем зрело какое-то намерение, какое-то, видимо, не легкое для него решение. Движение не вызывало крови к его лицу; она, напротив, вся будто приливала теперь к его сердцу, и молодой человек бессознательно уже несколько раз подносил к нему руку, как бы желая остановить его нестерпимое биение…

Он вдруг остановился, поднял голову, сверкнул загоревшимися глазами и быстрым шагом направился по аллее к дому.

– Куда ты, Сережа? – крикнул ему вслед Ашанин.

– Надо! – коротко ответил он, вбегая на мраморные ступени балкона…

Все это видел и слышал куривший тут же в аллее на скамье «Жорж» Анисьев, между тем как Свищов, стоя пред ним и пуская дым своей сигары вверх, как бы не смея примешивать ее плебейского запаха к аристократическому благовонию флигель-адъютантской папироски, передал ему с грубым хохотаньем и подергиваньем плеч о прелестях некоей «Марьи Ивановны», танцовщицы, сводившей с ума всех тогдашних московских балетоманов…

Ах, за тебя, Мария,

– читал он нараспев посвященные этой очаровательнице одним из ее поклонников стихи:

– Это господин Гундуров, если не ошибаюсь? – бесцеремонно прервал его на полуслове петербургский воин.

Свищов небрежно закинул голову за плечо:

– Он самый!..

– Готовит себя в профессора, кажется?..

– Да… из педантов!.. «Les femmes savantes»⁴ Мольера помните? – припутал неведомо к чему Свищов.

Анисьев помолчал, закурил новую папироску:

– Гундуровы, ведь это, кажется, старая дворянская фамилия? – как бы проронил он затем.

– От Михаила будто Черниговского род ведут… А я, по роже его судя, так полагаю, что разве от чухны какого-нибудь! – хихикнул нахал.

Брезгливая усмешка скользнула ему в ответ по лицу флигель-адъютанта:

– И состояние есть?

– Прекрасное; в нашем уезде душ пятьсот незаложенных… В рубашке родился, болван! – ругнул по этому случаю Гундурова Свищов, вспоминая, что назначавшиеся на уплату процентов за его собственное имение в опекунский совет деньги проиграны им были недавно Волжинскому, и сердито швырнул в цветы свою еще недокуренную сигару.

– В здешнем доме его, по-видимому, очень ценят? – тонко ухмыляясь и взглянув на него вскользь, пропустил полковник.

– То есть, это вы полагаете по тому, что сказал о нем графу князь Ларион Васильич! Так мало ли что он говорит! На то «он дипломат и языком владеет, чтоб мысль свою таить», – пропел Свищов из какого-то водевиля, – а сунься-ка вот тот к нему с чем-нибудь серьезным…

– С чем же, например? – небрежным тоном спросил его собеседник.

Свищов осторожно оглянулся…

– Да хоть бы насчет сегодняшней новорожденной, – сказал он подмигивая.

– А! А разве?..

– Как же! Черт ему не брат! Млеет! Млеем-то, по правде сказать, все мы соборне, – прервал себя Свищов, – повод приезда Анисьева в Сицкое был ему ведом, как и всему дому, и он считал нужным отозваться как можно лестнее о княжне пред таким претендателем, – потому она действительно девушка…

– Бесподобная, сколько я понимаю! – поощрительно подсказал придворный воин.

– Да-с! Первый сорт жён-персон и – в некотором роде Жуковского Ундина⁵! – разразился своим грубым смехом тот… – И мы все, говорю, соборне, пред нею головами во прах, млеем, знаете, на благородном, так сказать, расстоянии… Ну, а он, губа-то не дура, всерьез лезет!..

– Вот как! – добродушно уже смеялся петербуржец. – И ему благосклонно внимают? – рассеянно проговорил он, сощелкивая пальцем с рукава упавшую на него табачную золу.

Свищов приостановился ответом: он соображал, что могло быть для него выгоднее: успокоить или настращать этого блистательного «петербургского преторианца», с которым ему страх как хотелось свести ближайшую дружбу…

– Это, впрочем, нас не касается, – нежданно для него заключил этот «преторианец», быстро подымаясь со скамьи, – дамские тайны надо уважать, – досказал он с легким смехом.

Он слегка потянулся, зевнул; его белые зубы как-то весело при этом блеснули на солнце из-под приподнятых усов:

– Надо еще у себя кое-чем заняться!..

И, небрежно приподняв фуражку, он с места легкою и мерною походкой зашагал по аллее, скрипя по песку лакированными сапогами.

Свищов только рот разинул.