A теперь она шла с «Lucrèce» и ее картоном к Лине, сама держала в руке завернутый в тонкую бумагу черепаховый бювар, недавний подарок ей самой Ранцова, но который она жертвовала имениннице, заказав на него предварительно в Москве золотой шифр Лины под княжескою короной.

– А, la barischnia! – услыхала она веселый смех, едва успела отворить дверь в кабинет княжны. – Кому ты здесь глазенапы пускаешь, говори скорей?..

Она узнала Женни Карнаухову, с которою была довольно близка, так как до приезда Шастуновых в Россию гостила раз летом у родителей ее в подмосковной.

– Некому, душка, некому – ты всех отбила! – И она со смехом кинулась обнимать крупную княжну. – Lina, cher ange¹, вот вам от вашей maman, – она указала на картон, – а это мое скромное приношение… – Она развернула свой бювар.

– Quelle magnificence²! – снова расхохоталась княжна Карнаухова, кидаясь разглядывать его. – Признайся, не сама купила? Кто дал тебе, говори, кто?

Барышня наша не сконфузилась:

– И не купила, и не дали, и тебе завидно, что из твоих никто тебе таких подарков не подносит! – отшутилась она, смеясь еще громче той. – Что, взяла?

– Мы люди маленькие, нас обидеть легко; где нам против ваших глазенапов! – возразила на это Женни, уже слегка обиженным тоном. – И, главное, ведь я очень хорошо знаю кто! Ведь все тот же, «le capitan»?.. Это у Толи француз, monsieur Lamy, их так называет: «le capitan et la barischnia», – объяснила она Лине, которая между тем, взяв бювар из рук Ольги, благодарила ее, целуя; – и вообрази, это дура до сих пор не сумела окрутиться с ним!..

– Не хотела, а не «не сумела»! – презрительно сжав губы, отпарировала бойкая особа.

– И дура, дура, дура, тысячу раз говорю, что дура!.. Ah, ravissant, ravissant, ravissant³!..

И с этим криком Женни бросилась со всех ног к парижскому платью, которое опытная «Lucrèce» приподымала осторожно в эту минуту из картона. Она так и погрузилась жадными глазами в рассматривание его рюшей и воланов…

– Лина, – шепотом сказала Ольга, воспользовавшись этим, – у меня есть к вам секрет… – И она передала ей буквально поручение княгини…

Печальная улыбка бродила по лицу Лины в продолжение этого рассказа.

– И все? – спросила она, когда та кончила.

– Все…

Княжна тихо приподняла плечи:

– Maman, я удивляюсь, до сих пор не может понять, что это все не имеет для меня никакой цены.

– Ну, признаюсь, – заговорила было Ольга, – я бы на вашем месте, кажется…

Она остановилась перед холодным, почти строгим взглядом, который подняла теперь на нее Лина:

– А я вас прошу, милая, если maman еще раз заговорит вам об этом, повторите ей мои слова: мне не нужно никаких парюр⁴… а эту, – она подчеркнула, – я надеюсь никогда не получить… Вы моих других подарков еще не видели? – переменила она тут же разговор и подошла к большому столу, стоявшему посреди комнаты.

Рядом с портретом покойного князя Михайлы помещалась теперь в стоячей, тонкой работы золотой раме небольшая картина Мессонье⁵, в одно, как в большинстве его картин, лицо. Это был старик-воин, в одежде времен Тридцатилетней войны, остановившийся перед образом Мадонны, вставленным над низким входом готической башни. Чувство мастерства исполнения почти невозможных для масляной кисти деталей, отличающего специально этого художника, исчезало почти здесь, чтобы дать всецело место впечатлению, производимому выражением умиления, разлитому по всему облику старого рейтара⁶. Картина была прелестна…

– Это князя Лариона дар, я уверена, – равнодушно сказала Ольга (она ничего не понимала в живописи). – «Это он самого себя ей поднес, молится ей же, в виде Мадонны, и ботфорты для этого на себя натянул», – мысленно договорила себе барышня и закусила губу, чтоб удержать смех, пронимавший ее при этой мысли.

– Да, дяди! – подтвердила княжна, не отводя глаз от холста.

– А это от кого? – воскликнула Ольга, указывая на шесть богато переплетенных в синий муар томов с надписью Пушкин и вензелем Лины на корешке. «Офелии от Эльсинорского Двора», прочла она вытесненное золотыми буквами на верхней обложке первого из этих томов.

Княжна с блестящими глазами обернулась к ней:

– Это мне наши актеры прислали; так мило с их стороны!.. Лучшего подарка они мне сделать не могли.

Ольга развернула книгу и на первой белой странице прочла следующее:

– Ах, я помню, – воскликнула она, – как вы как-то за кулисами раз говорили, что у вас в переездах из-за границы пропал как-то Пушкин и что теперь издание все вышло и вы не можете себе опять достать… И monsieur Духонин еще восхищался вашему выражению, что «Пушкин такой светлый»… Это потому в стихах у них сказано… «Профессор, должно быть, сочинил, оттого она так и счастлива!» – подумала тут же барышня.

Она ошиблась: Гундуров был тут ни при чем. Мысль поднести Пушкина княжне обществом всех актеров «Гамлета» принадлежала Духонину, который не менее самого нашего героя оценивал «особенные словечки» княжны и взялся достать и велеть переплести в Москве экземпляр в ту пору уже действительно почти не находимых сочинений поэта[37]. По его же мысли, каждый из участвовавших в подарке приписал своею рукой к печатному тексту кто стих, кто строфу, кто целое стихотворение Пушкина, не пропущенные тогдашнею цензурой в печати, но которые тогда хранились в памяти чуть не у каждого. Молодые люди посвятили этой работе две ночи сряду… Рукой Гундурова прибавлены были в стихотворении Деревня известные, опальные тогда строки:

Ему же поручено было написать «посвящение» княжне, но он не сладил с ним: субъективное его чувство к ней так и пробивалось наружу сквозь каждую накиданную им строку. Он это понимал – и отказался решительно… Попробовали было и Ашанин, и Свищов, но у обоих у них все выходило водевильным куплетом; их забраковали. «Посвящение» скропал наконец землемер Постников, скромный молодой человек, благоговевший пред Линой, с тем оттенком против Факирского, что он видел в ней не «жорж-сандовскую героиню», а «святую из Четьи-Миней»⁹. Его стихи, несмотря на довольно плохие их рифмы, были единогласно апробованы, как выражающие общее всем впечатление, производимое Линой, и затем на вклеенном нарочно для этого в книгу листе бристольской бумаги переписаны им великолепным писарским почерком со всевозможными росчерками и украшениями пером…

– И в какой тайне, – смеялась Ольга, – держали это они все!..

Ей вспомнился при этом Ашанин… и тут же, неведомо каким процессом, пронеслось у нее в голове и сказалось мысленно: «противный!» Она сжала брови…

– К завтраку уже второй раз звонили! – доложила в это время «Lucrèce», бережно укладывавшая на стульях, за отсутствием дивана в кабинете княжны, ее новое платье.

– Надобно идти, там уж приехали гости, – сказала Лина.

На лестнице Женни Карнаухова пропустила ее вперед и, задержав Ольгу за руку, прошептала ей на ухо:

– Говори, ты знаешь, кем она занята?

Барышня усмехнулась, подумала…

– Знаю! – сказала она.

– Кто же, кто, говори!..

– Не могу. Угадай сама!

– И угадаю! – воскликнула княжна, – а ты, дрянь, от меня секретничаешь!.. – Ну, а твой «le capitan», – расхохоталась она опять, – здесь, разумеется?

– Здесь! – не могла не рассмеяться и Ольга.

– Послушай, «la barischnia», это я тебе серьезно теперь говорю, вспомни мое слово: tu est trop ambitieuse¹⁰, – жалеть будешь!

– Мое дело! – отрезала на это девица Акулина и побежала от нее вдогонку Лине.