Княжна начинала засыпать, когда кто-то, послышалось ей, осторожно подавив замок двери из коридора, вошел в ее кабинет.

– Кто там?

Она приподняла голову.

– Я, ваше сиятельство, – отвечал голос ее горничной.

– Что так рано, Глаша?

– Извините, княжна, – отвечала та, входя в спальню, – я полагала, вы еще почивать изволите… Хотела к вам на столик поставить…

– Что такое?

Глаша подошла к постели, держа обеими руками большую плетеную крытую корзинку, обвязанную голубыми лентами:

– Суприз-с!.. Честь имею поздравить со днем вашего рождения!..

– Это ты меня даришь, Глаша? – вскликнула удивленная Лина.

– Помилуйте-с! – ухмыльнулась девушка. – Всем сердцем желала бы, да не при моих достатках… Это от молодого графа, что вчера приехали, – поспешила обяснить она, опуская глаза, но из-под опущенных ресниц лукаво метнула взглядом на княжну.

– От молодого графа? – повторила, сжав губы, Лина. – Что это значит?.. Как ты это получила?..

– Мне-с еще с вечера мусью Витторио приказали поставить к вам на столик, пока еще вы не проснулись. Сказали, на случай вы спросить изволите, – что от молодого графа проздравление вам со днем рождения… Это из Москвы, от Файе конфеты, я знаю-с, – добавила Глаша с самодовольным видом, – в плетушке бонбоньерка богатейшая, а в ней конфет фунтов десять, больше будет-с, насилу держу!..

Ни словечком не отозвалась на это княжна и отвернулась от нее головой к стене.

Глаша только рот открыла.

Накануне, за ужином в лофисе¹, камердинер флигель-адъютанта, с которым она успела познакомиться, подмигивая и нашептывая ей всякие лакейские любезности, отпустил ей между прочим, что «они с барином надеются в Сицком свое счастие получить». Глаша тотчас же смекнула, – а когда всемогущий в доме Витторио передал ей бонбоньерку с приказанием поставить ее на стол княжны сюрпризом, уже не сомневалась, что молодой «красавец-граф приехал сватать ее барышню». В голове ее, не хуже чем у Ольги Елпидифоровны, успело построиться на этой основе целое здание честолюбивых надежд, от которых она всю ночь не спала… И вдруг «ее княжна и глядеть-то на его суприз не хочет»!..

Глаша уныло поглядела ей в затылок, вздохнула и направилась в кабинет со своею «плетушкой»…

– Еще сейчас приходила ко мне горничная генеральши, – проговорила она, не доходя до дверей, – принесла от них записку и пакет к вам-с…

– Где они? Что же ты не даешь их мне? – быстро отозвалась на этот раз Лина, приподымаясь с подушек.

– Извольте получить-с!

Девушка поставила корзинку на туалетный стол и, вынув из кармана письмо и небольшое что-то, завернутое в белую бумагу и запечатанное большою гербовою печатью, передала их княжне.

– Хорошо, – молвила Лина, – а теперь оставь меня, я спать хочу!.. Оставшись одна, она поспешила развернуть записку.

Софья Ивановна писала ей следующее:

«Милая Елена Михайловна! Желаю поздравить вас первая с наступающим вашим двадцатым годом и чтобы подарок мой был первый в этот день. Посылаю вам предмет для меня дорогой и заветный и расставаться с ним могу только для вас. Принадлежал он покойной моей матери, женщине высокого духа и много испытанной в своей судьбе. Звали ее, как и вас, Еленой. Примите в душевное себе укрепление и утешение, а также в память старухи, искренно вас любящей».

«Софья Переверзина».

Запечатанный пакет заключал в себе уложенный в коробочку образок с изображением Воздвижения Честного Креста Святою Царицей Еленой. На задней гладкой доске его золотой оправы вырезаны были слова: Сим победиши!

Лучшего подарка и более кстати не могла получить Лина. Он являлся как бы действительно «во укрепление и утешение» ее после этих конфет, присылка которых глубоко взволновала ее и оскорбила. Она понимала, что это не имело значение простой любезности. Из одного тона голоса ее горничной не оставалось для нее сомнения, что весь дом уже почитает ее за невесту этого «петербургскаго адъютанта», а сам он, очевидно, признает за собою право дарить ее как жених, «и все они в заговоре с ним», говорила себе бедная девушка: «и maman, и Витторио, и Глаша, – весь дом»!..

«Сим победиши!» – прочла она еще раз теперь. Светлая улыбка скользнула по ее бледным устам… Она вытянула из-за сорочки золотую цепочку, на которой навешены были ее крест и медальон с портретом и волосами покойного отца, пристегнула к ним образок Софьи Ивановны, поцеловала его, перекрестилась и, уложившись щекою на руку, заснула мгновенным, младенческим сном…

Но ей не суждено было досыта выспаться в это утро. В начале восьмого чьи-то шаги и смех в кабинете разбудили ее опять.

– Что она, еще спит? – спрашивал громко кто-то.

– Почивают-с! – послышался шепот Глаши.

– Я не сплю! – сказала княжна, недоумевая, с кем это разговаривала ее горничная.

– Ah! Lina! Chère²!..

И с этими словами в спальню ворвалась девушка в широкой соломенной шляпе и сером бурнусе на плечах, вся запыхавшаяся и хохочущая…

– C’est moi³! Не ожидала? Не узнаешь даже, кажется? – И она кинулась прямо целовать Лину в постели.

Это была одна из ее московских бальных знакомых, княжна Женни Карнаухова, высокая и крупная особа, с характерным и веселым выражением лица и весьма решительными, почти мужскими приемами речи и движений. Московская молодежь звала ее «добрым малым в юбке» и «Геничкой Карнауховым». Она это знала и не только не оскорблялась, но очень гордилась этими прозвищами и вменяла себе в какую-то обязанность быть на приятельской ноге со всем миром. Ее вообще все любили, и она всех любила… Она была действительно очень добра сердцем, откровенна до глупости, легкомысленна и эгоистична, как все добрые малые, и совершенно наивно убеждена была, что не было в мире существа более нужного для счастья ближних, как она.

– Какая ты хорошенькая в постели! А croquer! – хохотала она, обнимая и тормоша Лину. – Вот если бы тебя кто-нибудь из наших кавалеров увидал теперь, вот бы влюбился!.. А ты и не спрашиваешь, как я к тебе попала так рано?

Бедная княжна спросонок только глядела на нее, недоумевая.

– Надо тебе сказать, что мы только вчера приехали к себе в Высокое. Жара, пыль, духота, а мы в городе сидим! У maman ее вечный mal de dos⁴, переезжать не хочет: – без Овера, говорит, умру. Несчастному папа каждый день сцены делает, ко мне придирается за каждый вздор… Un enfer⁵, одним словом!.. Наконец уж Толя – она только его и слушает – уговорил ее! Вчера к обеду приехали; папа и вспомнил, что мы приглашены 3-го числа к вам. Вот и собрались приехать сюда к обеду. А сегодня Толя велел разбудить меня чуть свет. Хочешь, говорит, прокатиться со мною на беговых дрожках? Поедем, говорю. Вот мы и поехали. Едем, а лошадь у нас молодая, Толя правит отвратительно, чуть в канаву не свалил меня… Уж не знаю, нарочно он или невзначай, только проехали мы верст, я думаю, пятнадцать и очутились наконец в совершенно незнакомом месте. Идет мужик; Толя его спрашивает: куда ведет эта дорога? – В Сицкое, говорит, в княжое. – В какое княжое? – Шастуновское, отвечает. – А далеко отсюда? – С версту будет… Толя хлестнул лошадь, она вскачь, а он ее уж и удержать не может… Я уцепилась за него, едва держусь… И мы, как два сумасшедшие, прискакали к вашему крыльцу… Et me voilà⁶!

– Очень рада! – проговорила учтиво Лина.

– Рада, не рада, а я уж отсюда не уеду! Я не красавица, как ты, но и я берегу свою шкуру, comme on dit⁷. Хоть и придется мамашину руготню за это выдержать, все равно. Пусть себе Толя ломает шею, если ему угодно, а я за новое путешествие на его беговых дрожках merci⁸! Сегодня у вас празднество… Сколько тебе минуло – девятнадцать?.. Поздравляю, chère! Позволь дать тебе это на память.

Она сняла с пальца бирюзовое колечко и протянула его Лине.

– Не стоит благодарности! – не дала она ей выговорить слова, – c’est une petite horreur⁹, но я умоляю тебя носить его! – Она принялась опять обнимать княжну. – Ни к кому я еще не чувствовала того, что к тебе. Ты такая милая! Я воображаю, – примолвила она, не останавливаясь, – какие подарки ты получишь сегодня; мать твоя так богата!.. А, да вот уж! От кого? – И она бросилась к знакомой нам «плетушке», стоявшей на туалетном столике Лины, и, бесцеремонно распутав связывавшие ее ленты, вытащила оттуда великолепный китайского лака ящик, полный конфетами.

Глаша, стоявшая тут же, замигала ей обоими глазами.

– Что такое? Секрет? – громко вскрикнула княжна Карнаухова и, ухватив двумя пальцами за щеку улыбнувшуюся Глашу, – говори, воструха, говори сейчас, от кого это, от кого?..

– Прикажете сказать, ваше сиятельство? – хихикая, вполголоса спросила та свою барышню.

– Говори, что за секрет! – послышался из-за спущенных занавесок постели голос одевавшейся Лины.

– От молодого графа, от петербургского получили! – объяснила тогда Глаша, продолжая лукаво улыбаться.

Так и привскочила приезжая княжна:

– Молодой граф? Петербургский? Какой граф? Из Петербурга прислал?..

– Нет-с, они сами здесь, – отвечала горничная.

– Кто здесь? – топоча от нетерпения, вскрикнула Женни Карнаухова. – Как зовут его?

– Анисьев по фамилии, граф, полковник-с…

– Жорж Анисьев? C’est vrai се qu’elle dit là, Lina¹⁰? – Женни даже переменилась в лице.

– Помилуйте-с, смею ли я лгать! – молвила понявшая Глаша обиженным тоном.

Княжна нервно отпихнула от себя конфетный ящик, опустилась быстрым движением на кресло подле туалета и разом примолкла…

– Au fond¹¹, какое мне дело! – вскрикнула она вдруг, как бы сообразив. – Но я воображаю maman! – громко и весело уже захохотала она и вскочила, опять на ноги.

– Скоро ты будешь готова? – крикнула она опять Лине, и примолвила по-английски. – Send your maid off, I have to tell you some thing[31].

– Он сватается к тебе? – начала она сразу, едва остались они вдвоем.

– Я его совсем не знаю! – Лина досадливо новела плечами.

– Пожалуйста, не уверяй, – живо перебила ее княжна Карнаухова, – и не воображай себе, что я твоя ривалка¹²!.. Это maman себе вообразила и твердила мне с утра до ночи… А я всегда очень хорошо понимала, что он обо мне не думает и думать не может. Ему нужно большое состояние!.. Потому что он со мною в прошлом году в Петербурге два раза мазурку танцевал… Еще бы не танцевал!.. Ведь, ты знаешь, у нас дом в Москве – подворье. Все эти петербургские аксельбанты только в Москву ввалятся, прямо к нам: едят и пьют, чуть не ночуют, пока не уедут, куда им надо… И все это у нас делается pour ^13-avoir, как говорит maman, des aboutissants^-13 в Петербурге… И вот меня повезли туда, и повсюду нас там приглашали, и я на тридцати двух балах танцевала, и для этого удовольствия сделали мы шестнадцать тысяч долгу, и все эти господа ужас как со мною любезны были, – а в Москву мы вернулись ни с чем, замуж меня все-таки никто не взял, и я умру старою девкой, я знаю, и maman злится на меня за это и пилит, несчастную, каждый день, а когда увидит сегодня у вас Жоржа Анисьева, просто со света меня сгонит!.. И такая я роог soul¹⁴! – неожиданно всплакнула княжна. – За кого бы я хотела, за того меня ни за что не отдадут, а за кого меня мечтают отдать, те меня не хотят!..

– А тебе нравится… ты любишь кого-нибудь, Женни?

И, невольно тронутая этими словами, Лина пододвинулась к ней.

– Люблю ли? – крупная княжна на миг задумалась. – Правду сказать, и сама я не знаю… Нравится он мне, нравится, и даже очень; может быть, потому именно, – примолвила, хмурясь, она, – что maman имени его слышать не может и вечно пилит меня им… Правда, он за всеми волочится, и ничего у него за душой нет. Выходить за него замуж я и не думаю… но если б я была femme mariée¹⁵, признаюсь, я не отвечу за себя… – и она разразилаеь новым смехом. – Он за тобой не ухаживает?

– Кто такой? – спросила, не понимая, Лина.

– Ах, какая я сумасшедшая! Болтаю, болтаю и даже не говорю, кто!.. Он у вас, играет с тобою на театре… И признаюсь, – княжна понизила голос, – я не уехала теперь с Толей домой главным образом для того, чтобы пока не приедет maman, успеть flirter un реи avec lui¹⁶, – договорила она, приделывая французское окончание к непереводимому английскому to flirt[32].

Кто был этот счастливец, с которым она намеревалась flirter в отсутствии зубастой мамаши, она так-таки опять забыла назвать. Но Лина уже не интересовалась узнать это имя: она не понимала любви такого рода…

А Женни Карнаухова продолжала лепетать между тем:

– Скажи, душка, а у вас с Жоржем Анисьевым все уже кончено?

– Ничего не начиналось и кончаться нечему! – спешила ответить бедная девушка.

– А это что же? – указала ее приятельница на ящик с конфетами. – Уж если это не похоже на женихов подарок!..

– Ах, сделай милость, избавь меня от этого, Женни. Возьми себе!..

Княжна Карнаухова подбежала к ней, схватила за оба плеча и, погружаясь ей глазами в глаза:

– Так это ты в самом деле? Он тебе не нравится?

– Нет! – так же решительно отвечала ей на это Лина, как накануне матери.

– Не нравится? – повторила та. – Он, однако, очень хорош, George Анисьев… Et comme il valse, chère¹⁷!.. Ты, верно, слышала, что он много играет? – вдруг осенила ее мысль.

– Ничего я не слышала!..

– Ужасно! В прошлом году у нас он одному дяде Сергею тринадцать тысяч проиграл… Он с Сухазанетом играет по десяти рублей point во что-то… Maman уверяет, что его так любят à la Cour, что это ничего не значит, и что все его долги заплатят… Но ты, может быть, очень хорошо делаешь, что не хочешь идти за него: он может разорить тебя, как ты ни будь богата… А твоя maman как? За него?.. Я уверена!.. Бедные мы, ведь воли нам не дано, – прикажут, и…

Она не договорила: Лина, вся бледная, опускала голову…

– А! – вскрикнула княжна. – Уж приказали!.. И ты не хочешь?.. Погоди же, я все обделаю – я тебя спасу!..

– Нет, ради Бога, Женни, не нужно! – в свою очередь, с ужасом заговорила Лина. – Ничего нет, и нечего спасать меня!..

Но та чувствовала себя уже совершенно необходимою для спасения приятельницы:

– Нет, нет, поверь мне, я опытна в этих делах, не бойся! Мери Ребниц и Варю Тростинину кто выдал замуж? – Я! Сумела устроить, сумею и развести!.. Ты тут совершенно ни при чем будешь… Я ему дам почувствовать, что не совсем деликатно мужчине искать руки девушки, которая… Одно только, – вдруг перебила она себя, – чтоб он не вообразил, что это я из ревности!.. Лучше всего, если бы можно было намекнуть ему, что ты другим человеком занята… Но кем? Никто тебе не нравится, ты такая холодная и равнодушная…

От этих слов бледная княжна наша внезапно вся зарделась и быстро отвела лицо от зеркала, перед которым зачесывала свои золотистые волосы. Но то же зеркало выдало все это любопытствовавшему взгляду ее услужливой приятельницы:

– Ага, есть кто-то, есть! – так и вскинулась она. – Кто? Лина, душенька, говори скорее, кто, кто он?..

И она бросилась душить ее в своих объятиях.

Лина не выдержала, – со вчерашнего вечера это был целый ряд мучений, – и чего требует теперь от нее эта непрошенная, назойливая услужница? – она заплакала…

Женни Карнаухова нежданно опустилась перед ней на колени:

– Лина, душка, ну, хорошо, не говори! Я понимаю, ces délicatesses du coeur¹⁸… Я сама отгадаю, – это даже гораздо интереснее!.. Только знай, что я для тебя на все готова, и доверься моей опытности! Я только собственную судьбу не умею устроить, а для других у меня самая легкая, самая счастливая рука… All’s well, all's well, Лина![33] – утешала она ее, похлопывая и целуя в перерыв ее тонкие нежные руки…