Тревожный сон поздно заснувшей накануне Лины прерван был рано утром какими-то странными, раздававшимися по соседству ее спальни звуками. Она открыла глаза, насторожила ухо… Из-за стены, отделявшей ее покой от комнаты Надежды Федоровны Травкиной, действительно слышались стоны…
Княжна быстро вскочила с постели, окуталась в свой утренний пеньюар и в туфлях, в спальном чепце кинулась в эту комнату, в которую вела дверь из ее спальни.
Надежда Федоровна, вся одетая, лежала у себя поперек постели, низко закинув голову к самой стене, и рыдала, как умеют рыдать только одни женщины, раздирающим, неудержимым… и невыносимым рыданием…
Лина страшно перепугалась, но не потеряла присутствия духа: налила воды в стакан, приподняла не без некоторого труда ее завалившуюся голову и, придерживая ее одной рукой, успела другой влить несколько капель сквозь ее судорожно сжатые зубы.
Бедная дева пришла в себя, узнала княжну и первым движением закрыла обеими руками свое истрепанное, посиневшее от слез лицо…
– Вы!.. Лина… О, какой стыд! – новым стоном вырвалось у нее из груди.
– Надежда Федоровна, милая, что с вами? – допрашивала ее княжна, сжимая ей руки и заботливо вглядываясь ей в лицо…
– Нет, ради Бога!.. Не спрашивайте!.. Вы ангел… Я недостойна вашего участия… вашего присутствия здесь!.. – порывисто, вздрагивая всем телом и покрывая поцелуями эти захватившие ее руки Лины, говорила девица Травкина. – Я… я своими безумными слезами разбудила вас?.. Ради Бога, простите!.. Простите напоследок! – домолвила она через силу.
– Что это значит? Что вы хотите сказать?.. Maman?.. – не договорила, в свою очередь, встревоженная княжна, искренно любившая бедную компаньонку; княжне представилось, что это отчаяние ее и слезы были последствием какой-либо сцены с ее матерью накануне вечером, после того как Лина ушла из гостиной…
– Нет! – поняла и закачала головой Надежда Федоровна. – Я княгине… всему вашему дому вечно благодарна останусь!.. Я сама… не могу… Я недостойная!.. Я погибшее, опозоренное существо!..
Лина с ужасом глядела на нее – глядела как на помешанную…
Надежда Федоровна скользнула с постели и неожиданно очутилась у ее ног:
– Вы, чистая, святая, вы не поймете!.. – воскликнула она, обнимая ее колени и прижимаясь к ним своим истерзанным лицом. – Я недостойна дышать с вами одним воздухом… мне места нет более здесь… я уйду… уйду!..
– Вы больны, милая, у вас горячка начинается, я пошлю сейчас за доктором! – молвила княжна, пробуя поднять ее с пола.
– Нет, умоляю вас, никакой доктор мне помочь не может!..
Она сама вскочила на ноги, но от слабости чуть не упала опять… Княжна довела ее к креслу у окна; она опустилась в него, бессильная и безмолвная, уронила голову на грудь и долго оставалась так, без слов, без движения…
Она мучительно переживала мучительную ночь, измену любимого человека, торжество и глумление своей соперницы, все это «безумие свое и позор»… Но в то же время перезрелая дева испытывала какую-то едкую сладость в чувстве этой муки – она словно любовалась этим «позором» своим. Воспитанная на нездоровом чтении французских книжек той эпохи, исполненная воспоминаний всяких трескучих фраз и обрывков болезненных мыслей, которые заносила она из этих книг в заветные тетрадки, она теперь с какою-то гордостью думала о том, что и у нее свой роман, – она двадцать лет сряду мечтала о нем, – что и на ее долю выпало «роковое, трагическое горе»… Как отнестись к этому горю, вот в чем состоял для нее вопрос в эту минуту. Очутившись после обморока одна в саду с Ашаниным, она разыграла роль раненой львицы, призывая небесные громы на голову своего «коварного искусителя», обещая ему мщение на этом свете и вечную кару на том, но, убедившись, что ни единая из ее угроз не пронимала его и что «коварный искуситель», смиренно опустив голову, поглядывал на нее так, что вот-вот сейчас и фыркнет ей в нос неудержимым смехом, она кинулась от него со всех ног в свою комнату и разрыдалась со злости до истерики… Придя в себя во второй раз в объятиях Лины, она забыла о раненой львице и почувствовала себя Магдалиной, самобичующеюся у ног «чистого, святого существа»… Теперь наступало третье воплощение «трагического горя» девицы Травкиной. «Оберман», «Лелия»[30]1, мрачные образы литературы разочарования восставали в ее голове… «Да, гордость в страданьи!» – решила она и словно вся озарилась этою мыслью: подняла голову и, улыбаясь своею обычною, презрительною улыбкой, – она считала необходимим презирать самое себя в эту минуту, – обернулась на княжну:
– Скажите, – заговорила она, – я вам кажусь очень безумною?
– Мне кажется, у вас… был лихорадочный припадок, – отвечала Лина, несколько удивленная этою переменой тона, – и вам бы нужно было…
– О, я перенесу, я перенесу! – не дала ей договорить та. – Я буду сильна, я останусь. Я в беспощадной битве жизни!..
И, словно эта отпущенная ею фраза придала ей действительно сил, она бодро поднялась с места:
– Я вас прошу, Лина, забыть все… что происходило сейчас! Все это не стоит вашего внимания!.. Это, как говорит Гамлет, – промолвила она с деланною шутливостью, – одни лишь «сны мои, мои злые сны!..»
Княжна взглянула на нее и побледнела.
Ей вспомнилось вдруг, что сегодня вечером «они отыграют „Гамлета“» – и затем «все кончено!..»
– Сегодня наше представление! – вырвалось у нее с глубоким вздохом.
– Да!.. Мое прощанье со светом! – театрально произнесла, в свою очередь, Надежда Федоровна и закрыла глаза себе рукою.
Но слова эти прошли мимо ушей Лины; она думала в эту минуту: «А завтра, что же завтра будет?..»
«И какое ей до меня дело!» – желчно сказала себе компаньонка, не дождавшись того восклицания ужаса и печали, которым, по ее мнению, должна была непременно ответить Лина на извещение о том, что она, Надежда Федоровна Травкина, собирается «сегодняшним вечером прощаться со светом». – Извините меня, княжна, – подчеркнула она, – я сегодня какая-то растерянная… забыла принести вам мое поздравление со днем вашего рождения!..
– Ах, да!.. Благодарю вас, милая! – выходя из своей задумчивости, проговорила Лина и опять участливо глянула ей в лицо. – Вам легче теперь стало?
– Легче, гораздо легче! Не заботьтесь обо мне, прошу вас! Я, право, не стою того, чтобы вы из-за меня лишали себя сна. Не довольно интересный субъект для этого, – домолвила девица Травкина все с тою же презрительною улыбкой по собственному адресу, – отправляйтесь в свою постельку и постарайтесь заснуть покрепче! Вам предстоит сегодня тяжелый день!..
– Не позвать ли вам горничную? – спросила княжна.
– Нет, нет, не нужно, ничего не нужно! Я вас сама провожу в вашу спальню. Я вам сказала – я сильна… Envers et contre tout2! – примолвила она почему-то по-французски, моргнув своими подслеповатыми глазами.
Она действительно отвела и уложила в постель Лину и, поцеловав ее в щеку, проговорила, натянуто смеясь:
За все, за все тебя благодарю я3!..
Княжна тихо улыбнулась ей со своей подушки…
Надежда Федоровна вернулась к себе, заперла за собою дверь спальни и, мрачно договорив себе, сама не ведая к чему:
Устрой лишь так, чтобы тебя отныне
Недолго мне еще благодарить! —
повалилась опять на свою кровать и залилась новыми, нескончаемыми слезами… Увы, действительно, как говорил Ашанин, «слез у нее было много». Но на этот раз это были искренние, – горькие и тихие слезы. Об Обермане и Лелии она уже не думала…