В комнату вслед за молодым чиновником вошли четыре вызванные им лица, «к личному разбирательству его сиятельством», как значилось на языке тогдашних порядков…

Первая из них была просительница, молодка лет двадцати, одна из тех русских победных головок, про которых сложилась песня:

свежая, румяная, с карими, заплаканными от волнения глазами, и сквозь эти слезы улыбавшаяся полусмущенною, полуудивленною улыбкой при виде этого лысого, как колено, со своею добродушно выпяченною вперед губой и официально приподнятыми вверх бровями генерала, вершителя ее судеб, в котором она почему-то с первого же раза почуяла себе защитника и покровителя.

За нею шел муж; это был, как определяла его сваха, когда высватала ему жену, «мущина в самом соку, брунет, и глаза навыкате». Еще весьма молодой, но уже одутлый от непомерного чаепития, брунет этот имел необыкновенно дураковатый и перепуганный вид и жался за спиной жены, словно весь, всем неуклюжим телом своим, хотел уйти за ее невысокую, тонкую и юркую особу, под тень этой ее великолепной русой косы, оттягивавшей своею тяжестью назад ее миловидную маленькую голову…

«Madame Зарез», заимодавица, была женщина лет тридцати пяти, с утиными носом и походкой, чувственно отвислыми губами и жирною белою спиной и шеей, сквозившими сквозь какую-то накинутую на них вязаную косынку. Глядела она неподвижно вперед маленькими, оплывшими от вечного лежанья глазами, равнодушная, по-видимому, ко всему окружающему и прежде всего к исходу того, за что представала теперь пред очи грозного московского владыки.

Замыкавший шествие муж ее, Осип Власьев, «серебряных и иных дел мастер», как значилось на его вывеске, всклокоченная, темная и желтая фигура, с небритым подбородком и табаком под носом, в порыжелом фраке и засаленных клетчатых панталонах над стоптанными сапогами, выглядывал исподлобья травленным волком, бывавшим на своем веку и не в таких переделках. По одному виду его можно было без ошибки заключить, что не даром было дано ему прозвище «зареза» и что он единственно замыслил и соорудовал все это дело векселей, выданных Фирсовым его жирной еупруге.

Все они, войдя в комнату, остановились у дверей в выжидательном положении.

– Подойдите! – крикнул им начальственный голос. И с этими словами граф встал в свою официальную позу, то есть опершись левою рукой о письменный стол, заложил большой палец правой за последнюю пуговицу своего форменного сюртука и правую ногу молодцевато закинул за левую.

Красивая Ирина бойко зашагала первая, за нею остальные. Чижевский уставил их рядком, попарно, в пяти шагах от его сиятельства.

Граф зорко оглядел всю компанию:

– Зачем безденежные векселя давал? – начал он с оника¹, останавливаясь грозным взглядом на пучеглазом «брунете».

Злополучный подмастерье пришел в неописанное смущение: он засеменил на месте неуклюжими ступнями, завертел носом, зачесал в затылке…

– Отвечай! – возгласил граф, не дождавшись от него ответа.

– Отвечай, что молчишь! – толкнув его сзади в бок и оборачиваясь на него сверкавшими, как звезды, глазами, понуждала его молодая жена.

Он еще раз помялся, поежился, заерзал рукою в курчавых волосах:

– Больше по любве, ваше сиятельство! – провозгласил он наконец, растерянно улыбаясь…

Власьев презрительно дернул небритым подбородком. Супруга его безмятежно перекрестила свой неожиданно зевнувший рот.

Ладони поднялись.

– По какой любве? Говори!

– Потому, Осип Власьич, – начал, переминаясь с ноги на ногу и продолжая идиотически улыбаться, злосчастный ловелас, – потому они сулили мне… что за их бесчестие они всегда могут меня в острог засадить…

– Дурак! – пропел граф.

– Вестимо дурак! – и слезы брызнули разом из глаз молодой женщины. – Он у меня, что ребенок малый, прост, ваше сиятельство!

– Дурак! – промолвила за нею, еще раз зевнув и еще раз перекрестив рот, «madame Зарез».

– Дурак как есть! – октавой ниже подтвердил и ее достойный сожитель.

– А ты как смел брать безденежные векселя? – накинулся тут же на этого граф.

– Я не брал-с! – уходя весь в высокий воротник своего засаленного фрака, захрипел Власьев. – Я даже ничего об эвтом, ваше высокосиятельство, не знаю, опричь только, что собственно я как свидетель, потому это действительно, что он, как желательно ему было вступить в первый законный, и что отец его в деньгах ему отказывал, так он приходил к моей, значит, жене просить, даже в ноги ей кланялся несчетные разы, потому не с чем ему было свадьбы сыграть, а как он, служимши у меня, значит, в подмастерьях…

– И кто же вам в эвтом может поверить! – зазвенев как колокольчик, полным неудержимого негодования голосом прервала его Ирина. – Когда не только чтоб он просил на свадьбу у вашей жены, а сами вы постоянно, по нужде своей, жалованье его заслуженное задерживали, и посейчас двадцать шесть с полтиной ему вами не додано! Бога вы не боитесь, Осип Власьич!..

– Чижевский, – запел голос, – написать городничему, чтоб его на месяц за решетку посадил! Мошенник!.. Где векселя?

– При деле, ваше сиятельство!

– Ты, добродетельная супруга! – граф ткнул пальцем по направлению «madame Зарез». – Слушай! Ты грамотная?

– Грамотная! – протянула она, сдерживая третий зевок.

– По векселям получи по копейке за рубль! Ступай, распишись в уплате сполна!

– Батюшка, ваше сиятельство, спаситель вы наш! – так и бухнулась ему в ноги красавица Ирина, судорожно всхлипывая и покрывая поцелуями его пухлые руки.

– Ну, ну, хорошо… не нужно! – усмехнулся старец, наклоняясь подымать ее. – Ты, я вижу, умная! Смотри, болвана от себя не отпускай! Чтобы не дурил без тебя!..

– Не отпущу никуда, ваше сиятельство! – уже смеялась она сквозь непросохшие слезы. – На привязи стану держать… Дай вам Царица Небесная много лет здравствовать!..

– Спасибо!.. Очень рад! Ступай себе с Богом!.. Чижевский, с добродетельной супруги расписку получи! А вексель отдай… Как тебя, востроглазая, зовут, бишь?

– Ирина Михайлова, ваше сиятельство!

– Ирине Михайловой отдай! А муж дурак! «По любве», говорит, мошенникам ограбить себя дал! – покатывался и заливался добродушным смехом своим граф.

– И вы так, ваше сиятельство, – молвил ему, когда они остались одни, блестящий петербургский делец, внимательно и с каким-то двусмысленным подергиванием губ следивший за всею этою сценой, – вы так даете себе труд сами разбирать всякую вздорную просьбу?

Ладони откинулись:

– Для нее не вздорная! Все ее состояние!..

– Конечно… но я полагаю, что суд… наконец полиция…

– Ничего не сделают! – запел граф. – Там закон! А по закону – она плати!.. Бедному народу главное, чтобы не волокли по всем мытарствам… Он идет ко мне! Потому знает, я сейчас решу…

Флигель-адъютант все так же двусмысленно и осторожно усмехнулся.

– Нужно только, чтобы тут было и тут, – указывая себе на грудь и на голову, закончил московский правитель, – больше ничего не надобно!..

С таким несложным разумением юстиции никак не мог бы согласиться «серебряных и иных дел мастер» Осип Власьев, по прозванию «Зарез», который в эту минуту, стоя в другой комнате у стола, за которым Чижевский диктовал его супруге форму расписки на заемных письмах, язвительно бормотал, косясь на стоявшую рядом красивую Ирину:

– Вовсе ограбили, значит!.. И стыда в людях нету!..

– Точно что нету, Осип Власьич! – пылко вскликнула молодая женщина. – Что он у вас, почитай, шесть годов за крепостного был, всю работу у вас один справлял, пока вы на боку лежали да по трактирам прохлаждались, так вы за то нас по миру пустить хотели. Это у вас совесть называется! На экую сумму на себя подписать его заставили!

– Знал, что писал, не мальчик! – фыркнул Власьев.

– Знал? Мой-от теленок! – кивнула она на стоявшего обок ее и все так же глупо продолжавшего улыбаться мужа. – Вы из него с супружницей-то вашей Анной Прохоровной веревки плели. Он вам не то на восемьсот, на восемь тысяч подмахнул бы зря с простоты своей!..

– Означенную в сем заемном письме сумму деньгами сполна получила, – продолжал диктовать Чижевский, в то же время прислушиваясь и любуясь огненным взглядом и бойкою речью уездной красавицы.

– Сполна! – злобно повторил себе под нос Власьев.

– Так точно-с, извольте получить! – вскинулась Ирина, торопливо доставая из кармана платок и развязывая в нем узелок с деньгами. – Восемь рублев… «Сполна!» – примолвила она, выкладывая деньги на стол… Ее подвижные, прозрачные ноздри расширились и дрожали от пронимавшего ее смеха… – А теперь все, ваше благородие? – спросила она Чижевского, принимая у него из рук заемные письма мужа.

– Все! – улыбнулся он ей.

– И домой, значит, теперича можно?

– Можете, красавица моя, с Богом!

Она подняла на него свои блестящие карие глаза и вся зарумянилась:

– Спасибо на ласке вашей, миленький барин, век не забуду вашей с его графским сиятельством милости… Ну, кланяйся, дурачок!

И она воззрилась на мужа с безмерно нежною и бесконечно счастливою улыбкой:

– Слышал графский приказ, чтобы не отпущать тебя от себя? И так ты у меня с нонешня дня и будешь ходит на бечевочке, – не выдержала молодая женщина и расхохоталась на радостях звонким, ребяческим смехом…

– А ты больно-то не куражься! – несколько обидчиво проговорил на это «брунет», тряхнув своею, как у барана волнистою, головой.

– Ну, ну, пойдем… богатырь! – Она подхватила его под руку… – Счастливо оставаться, ваше высокородие!..

– Оченно уже вы смешливы стали, Арина Михайловна! – презрительно поджав свои отвислые губы, отпустила ей вслед «madame Зарез».

Ирина, сверкнув глазами, обернулась на нее:

– Довольно от вас наплакамшись, Анна Прохоровна, будет! Может, теперича и взаправду над вами смеяться начнем!..

– Отстань! Чего вяжешься? – прохрипел, толкнув жену в спину, Власьев. – Аль ты прежнего восхотела? Шлюха!..

Они исчезли.