– Просительница, – начал Чижевский, – Ирина Михайловна, жена серебряных дел подмастерья, Степана Фирсова, бабенка, как изволите увидеть, лет двадцати и собою весьма недурна, – усмехнулся молодой чиновник.

– Заметил! – подмигнул на него Шажкову граф, находившийся в отличнейшем расположении духа.

Шажков счел нужным целомудренно опустить глаза. Чижевский продолжал:

– Отец ее покойный торговал в Москве, в рядах, и оставил кой-какие деньги. После его смерти вдова его переехала на житье на родину свою, в здешний город, где у нее дом свой. Тут Ирина в прошлом году познакомилась с теперешним супругом своим и, несколько против воли матери, вышла за него замуж, получив в приданое тысячу рублей. Муж же ее до этого своего брака служил в подмастерьях у единственного здесь в городе серебреника Осипа Власьева, по прозвищу Зареза, с женою которого он в продолжение нескольких лет находился… в нежных отношениях.

– Старая она? – повел нижнею губой граф.

– Не молода-с!

– Дурак! – засмеялся он. – А векселя кому даны?

– Этой вот самой, Анне Прохоровой Власьевой, и действительно, по всей вероятности, должно быть безнадежные, так как по сведениям, которые я затребовал от городничего, Фирсов в деньгах не нуждался, имеет тут же в городе отца, человека довольно зажиточного, и сам скромный, трезвый и, по всему видно, очень глуповатый малый, которого эта madame Зарез, что называется, объехала со всех сторон. А Власьевы сами, по недостатку работы в уездном городе, едва концы с концами сводят.

– Сколько и на какую сумму векселя? – запел граф.

– То есть заемные письма, – пояснил Чижевский, – коммерческих векселей Фирсов как подмастерье выдавать не вправе.

– Все равно, обязательства дал! На сколько?

– Одно заемное письмо в триста, а другое в пятьсот рублей. Даны в один и тот же день, сроком на девять месяцев, и, как оказывается из сближения цифр, время выдачи их совпадает со временем первого знакомства Фирсова с Ириной Михайловой.

– Понимаю! Мошенники! – не дал кончить граф. – Обирали его! Женился, а они ко взысканию! А полиция с него требует!..

– Точно так. Бедняга страшно перепугался – к отцу. Отец кулак: «Я за тебя, говорит, не плательщик, сам с деньгами, за женою взял». А жене и подавно неохота жертвовать своим приданым в пользу старой любезной своего супруга.

– За что жертвовать?

И графские ладони приподнялись.

– Старик городничий здешний, изволите знать, человек хороший. Бабенка к нему…

– А он же по этой части слаб, – язвительно ввернул на это Шажков.

– В Малоархангельском полку служил; под Денневицем в тринадцатом году ногу оторвало. Почтенный воин! – строго пропел ему наставление граф.

– Он ей и говорит, – начал опять Чижевский, – и сам я вижу, каково дело, только ничего в этом не могу, – формальное обязательство, я по закону обязан взыскать.

– Закон! – Старик презрительно засмеялся. – Закон у нас для мерзавцев писан! А как их звать, этих мошенников?..

– Власьевы.

– Да, Власьевы… Ты их вызвал?

– Все четверо здесь.

– Позови всех сюда!.. Разберу!..

Чижевский вышел, и в ту же дверь вошел граф Анисьев в полной форме и с целым иконостасом русских и иностранных крестов, выпущенных из-за каждой пуговицы его блестящего мундира. Шажков при таком зрелище даже позеленел от зависти.

– Честь имею к вашему сиятельству явиться, – официально проговорил флигель-адъютант и также официально, в пяти шагах от кресла графа, склонился пред ним поклоном.

– А, полковник, здравствуй! – запел тот. – Знаю, что приехал! Вчера? Рано встаешь! Это хорошо! Чай пил?

– Нет еще-с, спешил к вам… И с удовольствием выпью у вас чашку, если позволите, – тотчас же сменяя служебный тон на светский и приятно улыбаясь, промолвил флигель-адъютант.

– Садись! Будем говорить! Что дядя?

– Слава Богу, здоров, сколько мне известно… Я сам теперь из Симбирска…

– Знаю!.. Все знаю! – Старик многозначительно взглянул на него. – Письмо от него получил… О тебе…

Блестящий полковник поспешно потупился и осторожно, но заметно покосился на Шажкова.

– Андрей Федорыч, – обернулся на того граф, – потрудись сказать Чижевскому, чтобы с просителями погодил! Я позову, когда нужно!..

– Я, – начал он тотчас же по уходе чиновника, – как было написано в его письме, так я и сказал!

Анисьев слегка пододвинулся к нему со своим креслом:

– И, смею спросить, как это было принято?

– То есть это ты насчет Лариона хочешь знать?

– Так точно!.. Сколько мне известно, в письме этом князю Лариону Васильевичу должно было быть сказано…

– Было! Я ему передал.

– И он?.. – не договорил флигель-адъютант и несколько тревожно воззрился на своего собеседника.

– А он говорит, – невозмутимо отвечал граф, – что он сам по себе, а племянница его, княжна, сама по себе, потому ей выходить, не ему!..

Петербургский воин задумчиво потянул во всю его длину свой шелковистый ус.

– Как же вы полагаете, – после довольно долгого молчания заговорил он, – как должен я понимать эти слова?

– Ничего не полагаю! Твое дело! Я ему сказал и ответ его говорю! А больше ничего не знаю!

Анисьев подвинулся еще ближе.

– Позвольте мне, граф, быть с вами совершенно откровенным? Ваша старая дружба с моим дядей…

– Старая, правда! – запел голос. – В десятом году на Дунае в одной палатке спали!..

– Я еще вчера мог заметить… – начал тот медленно и осторожно, – заметить, что я князю Лариону Васильевичу не имею счастья нравиться… Мне это очень прискорбно, конечно, но у каждого свой вкус… насильно мил не будешь!.. Тем не менее я смею полагать, что князь против меня ничего серьезного не имеет – и иметь не может; – подчеркнул Анисьев, – вы меня знаете чуть не с самого детства, ваше сиятельство, знаете, как я поставлен в Петербурге, о службе моей слышали…

– При дворе любят, знаю!

– Я полагаю поэтому, что никакие родные не могут видеть в… – он искал слова и думал: «как это трудно все выразить по-русски!» – в искательстве мною руки их дочери что-либо… неуместное и слишком смелое с моей стороны, – домолвил чуть-чуть надменно блестящий полковник. – А между тем княжна Елена Михайловна с самой первой минуты, когда я увидал ее, успела внушить мне такое… преданное… чувство…

– Пятьсот тысяч дает за нею мать теперь и столько же после смерти, окромя четырнадцатой части в родовом имуществе! – перебил его неожиданно граф.

Флигель-адъютанта даже в краску бросило. Ноздри его раздулись, он поднял на старика свои засверкавшие глаза…

Но тот безмятежно и невинно сидел в своей позе индийского Вишну, скрестив ножки и мерно подымая и опуская свои ладони на оконечностях ручек своего кресла. Никакого лукавого намерения не прочел или не умел прочесть прозорливый придворный воин на этом мягком, одутлом и невозмутимом лице… «Старое чучело!» – проговорил он про себя и счел за лучшее беззаботно усмехнуться.

– Состояние никогда не вредно, конечно… Но княжна такая, – он опять подыскивал, как бы перевести «une si admirable créature»¹, и перевел: такое бесподобное существо, – что, смею уверить вас, граф, если б она была и совершенная бесприданница, чувства мои к ней были бы совершенно те же…

– Это хорошо! – одобрил Вишну. – Она милое дитя!..

– Мне поэтому очень было бы больно, – переходя уже в минорный тон, начал опять граф Анисьев, – если б я действительно должен был встретить на моем, так сказать, пути такое лицо, как князь Ларион Васильевич… к которому я, с своей стороны, исполнен величайшего уважения… Хотя, конечно, – пропустил он вдруг тонко-тонко, словно острием иголки, – хотя у князя нет отцовских прав…

Ладони приподнялись снова:

– Заместо отца – дядя, опекун его детей!

– Да-с… но у княжны родная мать есть, – пропустил опять так же тонко острие.

– Есть! Глупая женщина! – так же однозвучно пропел опять голос.

Нашего полковника несколько как будто огорошила такая откровенность…

– Может быть, – промямлил, невольно усмехаясь, однако, воспоминанию той «невозможной» глупости, – умственные способности княгини и точно не отличаются особенным блеском… Но она мать, ваше сиятельство, и уже поэтому не может не желать счастия своей дочери.

– И дядя племяннице того же желает! А она сама рассудительная, сама решить может!

Глаза молодого честолюбца еще раз тревожно поднялись и погрузились в лицо его собеседника.

– Вы думаете, что… что препятствия могут быть со стороны княжны… лично? – подчеркнул он не совсем твердым языком.

– Я ничего не думаю – я только говорю!..

Анисьеву вспомнилось вчерашнее холодное обращение с ним Лины, которое он тогда приписал застенчивости… Он сосредоточенно уткнулся взглядом в одну из пуговиц графского сюртука…

– Уж нет ли у этого старого шута с его «Ларионом» своего какого-нибудь на примете? – допытывался он мысленно.

Вишну все так же безмятежно покоился на своем кресле и слегка подмаргивал веками – его клонило ко сну…

– «А Ларион тонкая бестия», – решил прозорливый флигель-адъютант, «на мушку не клюет; с ним, видно, не до cartes sur table²… А, впрочем… Надо вообще ближе изучить ситуацию!..» – Позвольте оставить вас, граф, – сказал он громко, вставая с места, – у вас, кажется, просители?..

– Ничего, я при тебе приму!

Старик поднялся в свою очередь и, переваливаясь на ходу, пошел к дверям звать Чижевского.