И вот он сидел теперь перед княгиней Аглаей во всей своей красе, со своим аксельбантом через локоть и слегка свисшими на грудь эполетами, со своею лоснившеюся, как воронье крыло, коротко остриженною головой и форменными, приподнятыми крючком вверх усами, в лакированных сапогах и с запахом свежего, продушенного белья, – он совершил туалет свой на станции перед Сицким, – сидел с чашкою чая в руке и, слегка картавя и как бы вовсе не заметив холодного приема, сделанного ему Линой, сообщал ее матери какой-то парижский анекдот, вычитанный им накануне в московском английском клубе в фельетоне виконта де-Лоне[27].

Соль этого анекдота была для княгини Аглаи недоступна, но она смеялась на веру и глядела на рассказчика совершенно посоловелыми от восхищения глазами, гневаясь в душе на дочь за ее «manque d’empressement»² к этому обворожителю и в то же время искренно сожалея о том, что она сама себя лишает удовольствия его слушать…

«Успеет, впрочем!» – утешала себя мысленно наша княгиня и принималась снова сладко улыбаться и глядеть на Анисьева так, как будто он был Zuckerpüppchen, сахарная кукла, которую она вот-вот и проглотит сейчас…

Князь Ларион, в свою очередь, слушал Анисьева, не сводя с него глаз, и тайная недоброжелательность их выражения не ускользнула от зоркого внимания петербургского карьериста. Она удивила его. «Неужели же граф еще ничего не успел ему сообщить?» – думал он, но его изысканная любезность, по-видимому, от этого только удвоилась.

Князь заговорил о Симбирской губернии, из которой возвращался молодой делец.

– Каков там губернатор? – спросил он между прочим.

– Про то старшие знают, – отвечал тот, заслоняя уклончивость ответа его шутливым тоном, – лично я могу только быть ему очень благодарным за содействие его всякий раз, когда оно было мне нужно.

– Вы были посланы по рекрутскому набору?

Анисьев молча наклонил голову.

– Но он давно кончен…

– Я имел еще другое поручение, – коротко отвечал флигель-адъютант, – но об этом я под страхом смертной казни говорить не дерзаю, – словно договорило его лицо, которому он мгновенно придал сумрачно-строгое выражение.

– А губерния как с ним ладит?.. Он, кажется, еще недавно туда назначен?

Петербургский воин склонил слегка голову набок, потянул ус во всю его длину и не то небрежно, не то значительно:

– Вам, вероятно, не безызвестно, князь, – пропустил он сквозь сверкавшие зубы, – что эта прапорщичья губерния самая неудобоуправляемая губерния во всей империи и что всякому губернатору было и будет всегда трудно с нею ладить.

– Отчего прапорщичья? – спросил, будто удивясь, князь Ларион, хотя он очень хорошо знал, что значило это прозвище и кем оно было дано.

– Les mauvais plaisants³ называют ее даже безчинною, – засмеялся граф Анисьев, – дворянство там все не служащее… и как бы пренебрегающее службой… У них даже губернские предводители все подряд какие-то поручики или титулярные советники в отставке; люди они все там очень состоятельные… и стремятся быть самостоятельными, – продолжал он все тем же шутливым тоном.

– Что же, это еще не преступление, – молвил без улыбки князь, – если они на месте пользу приносят?..

– Очень образованные люди, впрочем, большею частью бывшие в университете; за границу беспрестанно ездят… Местной власти тем более ухо надо востро держать! – промолвил граф Анисьев с легким пожатием бровей.

– Что же, подтянуть их?

И старый дипломат насмешливо посмотрел ему в лицо.

Петербургский воин будто и не заметил укола. Он весело тряхнул эполетом:

– Это уж до меня не касается!.. Но против этих вечных жалоб дворянства на самовластие губернаторов у меня есть один аргумент: voyez le cercle d’attributions des préfets en France⁴, даже в нынешней, республиканской, Франции! – Он значительно подчеркнул слово республиканской.

– Франция нам не указ, и все, что ни шло к нам оттуда, было и будет для нас гибелью! – горячо прервал его князь Ларион. Воспитанный в Англии, он какою-то английскою ненавистью не любил Францию. – Я бы попросил вас объяснить мне, много ли мы выиграли от наполеоновских порядков, привитых к нам Сперанским?

Блестящий полковник никогда об этом не думал, да и не имел никакого ясного представления о том, какие такие порядки привил к нам Сперанский. Но он тотчас же пустил в ход свою особую улыбку, которая должна была говорить его собеседнику, что он многое имел бы представить по этому поводу, но находит это по некоторым соображениям неудобным в эту минуту.

– Я плохой диалектик, князь, – со скромным наклоном головы проговорил он, – а с вами и подавно. Я позволю себе заметить только то, что сделанное Сперанским – совершившийся факт и его не переделаешь… – Анисьев даже вздохнул, как бы очень сожалел, что Сперанский именно сделал это. – А затем остается одно, по-моему, признать то, что есть, ^5-avec une obéissance passive… – И он вздохнул еще раз.

– Et vous faites très bien, cher comte, – воскликнула неожиданно Аглая Константиновна, с тревогою следившая за этим разговором, – продолжайте так хорошо думать et vous ferez une belle carrière^-5!

Точно кочергою по лбу хватила она его… «Господи!» – чуть не вскрикнул он громко и покраснел по самую маковку.

«Хороши оба!» – сказал себе князь Ларион, вставая с места и отправляясь к столу, за которым Надежда Федоровна без кровинки в лице разливала чай по чашкам, едва не выпуская каждый раз чайника из своих дрожавших рук.

– Вы, кажется, нездоровы? – сказал он, заметив ее расстроенный вид.

– Ничего-с!.. – Она вдруг засмеялась судорожным смехом. – Я когда-нибудь так за самоваром и умру…

Он поглядел на нее с изумлением…

Она долила последнюю чашку и выбежала вон.

Князь хотел что-то сказать, дать приказание… но опустился в кресло, задумался и забыл.

А Аглая Константиновна, едва он отошел, наклонилась к Анисьеву, моргая бровями, и таинственным шепотом проговорила:

– Надеюсь, что мы вас теперь удержим… на некоторое время?

Он опустил глаза и поклонился.

– Завтра, вы знаете, у нас spectacle de société… Du sérieux; Hamlet⁶… Вы знаете пьесу?

– Hamlet de Shakspeare, кто же ее не знает?

И он снисходительно приподнял плечи… Он, впрочем, никогда не читал эту «пьесу»…

– Attendez⁷! – игриво подмигнула княгиня. – Lina!

Княжна подошла:

– Графу, ma chère, будет, я уверена, очень приятно, – объявила ей совсем уже расходившаяся Аглая, – если бы ты прочла ему что-нибудь из твоей роли?.. Le comte est un homme de goût, il jugera⁸, хорошо ли ты говоришь?

Лина вся вспыхнула… Сметливый воин рыцарски пришел к ней тотчас же на помощь:

– Ни за что, княгиня! Я хочу сохранить в целости всю горячку моего восторга, toute l’incandescence d’enthousiasme dont je suis capable⁹, – вычурно выразился он, – к минуте появления завтра княжны на сцене.

Бедная девушка повела на него невольно благодарным взглядом.

– А кто играет у вас главную мужскую роль? – поспешил он спросить ее, чтобы не дать «невозможной» ее матушке возможности настаивать.

– Un monsieur Goundourof, un voisin de campagne¹⁰, – отвечала все-таки за нее невозможная матушка будто извинявшимся за что-то голосом.

Лина воспользовалась этим – она насилу удержала прилившие к глазам слезы – и отошла опять к Софье Ивановне. Хозяйка и ее гость остались вдвоем в углу гостиной… Разочарованный «бригант» как сквозь землю провалился. Ашанин и Гундуров исчезли уже давно. Присутствие нового лица, «петербуржца», «придворного», разогнало и остальную московскую молодежь. Сама Ольга Елпидифоровна не сочла нужным соваться с первого разу на глаза приезжему и не прерывала его приятного ^11-tête-à-tête с будущею belle maman^-11; бойкая отоба где-то хохотала на другом балконе с приятельницами своими, пулярками, и науськивала, по обыкновению, друг на друга своих двух «фофанов», как называл Ашанин Мауса и Ранцова.

После чая в гостиной, кроме князя Лариона, остались лишь Свищов, обыгравший в пух Софью Ивановну, да приятель его Елпидифор, усевшийся с ним на шесть королей «в пикетец по маленькой»… Игравшие дамы разошлись по своим комнатам. Лина пошла проводить Софью Ивановну.

– Вы давно знаете этого… графа, милая моя? – спрашивала ее та по пути.

– Я его совсем не знаю, – поспешила она ответить.

– Гм… Я хотела сказать: ваша maman… Давно она с ним знакома?

– И она его не больше знает, чем я. Он всего раз зимою был у нас с визитом… Но maman, – примолвила, как бы объясняя что-то, Лина, – очень хорошо знакома была с его матерью в Риме…

– В Риме… с матерью! – повторила Софья Ивановна; «вот оно… я предчувствовала!» – подумала она. И, дойдя до своих дверей: – я не знаю, куда мой Сережа девался? – промолвила она с беспокойством в голосе.

Княжна вдруг прижалась к ней, обвила ее шею рукой:

– Пошлите за ним! – дрожал и прерывался ее голос. – Я боюсь… Мы с ним разговаривали, когда приехал… этот полковник… И я потом ушла, а когда вернулась к чаю, его уже не было. Пошлите за ним! – едва сдерживая слезы, повторила она.

Софья Ивановна схватила ее обеими руками за голову и крепко, крепко поцеловала:

– Я его сейчас добуду! – сказала она. – А вы, моя милая, ступайте теперь назад!.. Чтобы нас с вами за двух заговорщиц не приняли!

Гром уже не «погромыхивал» – он ударил. Софья Ивановна владела опять всею силой воли, всею энергиею своею.

Она тотчас же послала горничную «добывать Владимира Петровича». Та нашла его в их общей с Гундуровым комнате и привела обоих.

Ашанин точно так же, как Софья Ивановна, с первых слов княгини графу Анисьеву догадался о «Фитюлькине»; он увел приятеля своего из гостиной и целый час не мог добиться от него ни слова. Сергей проронил только то, что «приезжего прочат в женихи княжне». Он все время, стиснув зубы и ероша волосы, проходил из угла в угол своей комнаты, натыкаясь на стулья и столы… Когда они вошли к Софье Ивановне, она взглянула в его изменившееся лицо и, не вымолвив ни слова, обняла его за голову и крепко поцеловала в лоб, как княжну… Потом усадила и сказала:

– А теперь довольно! Приди в себя!.. Авось-либо, Бог милостив, устроится!.. А нет – терпи, ты мужчина!.. Она сумеет терпеть, отвечаю тебе!..

Эти слова подействовали на него более, чем все увещевания Ашанина. Он молча подошел к тетке и обнял ее.

– Вот так-то лучше, – засмеялся его чернокудрый приятель, обнимая его в свою очередь, – посиди-ка с Софьей Ивановной. А то я уж так и думал, что мне завтра придется выйти на сцену и объявить публике, что обещанное, мол, вам представление «Гамлета» отменяется, так как Гамлет у нас необманно с ума сошел!

– Вы-то уж от этого никогда не сойдете! – досадливо отпустила ему на это вполголоса Софья Ивановна.

Он пожал, улыбаясь, плечами, поклонился и вышел.

Тетка и племянник просидели вдвоем далеко за полночь. Когда Гундуров вернулся в свою комнату, Ашанина он в ней не нашел, и постель его стояла не смятая.

Княжна воротилась в гостиную в ту минуту, когда Анисьев подымался с места и прощался с хозяйкой. Трехчасовая беседа с нею произвела на нашего полковника то же впечатление, как если б его, завязав в мешок, спустили катиться по крутой и каменистой горе – он чувствовал себя буквально разбитым…

А она все так же томно и сладко улыбалась ему:

– Да, я понимаю, вы устали с дороги, cher comte, allez vous reposer¹²!.. Vittorio вас проводит! – указывала она на итальянца, почтительно ожидавшего у дверей.

– Прежде чем проститься с вами, княгиня, – молвил ей блестящий воин, – позвольте спросить вас, дозволено ли мне будет поднести завтра вашей прелестной новорожденной ящик конфет?

– ^13-Certainement, certainement, cher comte! – наша Аглая так и запрыгала, моргая ему и лукаво улыбаясь. – Donnez toujours^-13, она будет в восхищении!..

Он тем же молчаливым и глубоким поклоном, как при первой встрече, склонил пред встретившеюся с ним Линой свою гладко остриженную голову, метнул на ходу привычным взглядом на исписанный пикетным счетом стол, за которым Свищов с исправником доигрывали шестого короля, и, улыбнувшись несколько презрительно громоздкому облику и полицейскому мундиру не заметившего ухода его Елпидофора, исчез за Vittorio.

Лина подошла к матери:

– Прощайте, maman!

– Я желаю вам сказать два слова! – многозначительно раздув ноздри, сказала ей та на это и прошла на неосвещенный балкон.

Лина последовала за нею…

– Vous avez été singulièrement peu aimable avec ce charmant jeune homme¹⁴! – сказала Аглая Константиновна, опускаясь в кресло.

– Я была с ним учтива, как со всеми, maman, – тихо молвила княжна, – он ничего более не имел права требовать от меня!

Аглая Константиновна несколько опешила: ей всегда импонировало то, в чем мерещилась ей аристократическая гордость, ^15-«l’orgueil du sang» – как выражалась она. «И в самом деле, – раесудила она, – Лина не знает еще ничего, она не может показать ему первая, elle est trop bien née pour cela!..»^-15

– Я, впрочем, – попробовала она с другой стороны, – говорю это, жалея тебя! Ты не слышала, ^16-comme il cause… Он так умен, et si gentlemanlike^-16!..

– Он мне не нравится! – сказала просто Лина.

Та так и ахнула:

– Что? Се jeune comte, le neveu de¹⁷… тебе не нравится?

– Нет! – княжна закачала головою.

– Не… нравится! – едва могла говорить Аглая Константиновна. – Так кого же после этого вам нужно? Un prince du sang¹⁸?..

– Она сама Рюриковна, ее этим не удивишь, – язвительно засмеялся кто-то в темном углу балкона.

Это был князь Ларион, присутствия которого здесь она не подозревала и который язвил ее теперь в самое ее больное, в самое чувствительное ее место, намекал на это ее собственное раскаталовское происхождение, воспоминание о котором как неотступный призрак преследовало ее целую жизнь, целую жизнь отравляло ей всю прелесть ее миллионов…

– ^19-Cette «Рюриковна», c’est moi qui suis sa mère, mon prince^-19! – глубоко обиженным тоном послала она ему в ответ.

– По акту рождения, действительно! – послышался новый смех его.

Она не поняла, но почуяла, что это было опять что-то оскорбительное для нее, но на что у нее не было ответа. Она замолкла, моргая в темноте своими круглыми глазами, словно выжимая из них непослушные на этот раз слезы…

Лина стояла перед нею ни жива ни мертва, с тяжелою головой, с ноющею тоской в груди:

– Неужели он думает мне этим помочь? – допрашивали печальные глаза ее темный угол дяди.

Так прошло довольно много времени.

– Пора спать! – сказала наконец княгиня, вставая и поднося руку свою к губам дочери. – Nous en reparlerons²⁰! – примолвила она ей шепотом и удалилась.

– Вы меня губите, дядя! – подходя к нему, сказала княжна.

Он не отвечал – он знал, что она была права, но весь он теперь был желчь и злоба и чувствовал, что не мог совладать уже с собою…

Добравшись до своей комнаты, Лина, как была, упала на колени пред своим prie-Dieu, уложила голову на сложенные руки и тихо-тихо заплакала…

А рядом, за стеной ее спальни, стояла у растворенного окна своей комнаты Надежда Федоровна Травкина и воспаленными от слез глазами жадно глядела куда-то в синюю темень сада.