Эта чудная ночь и темна, и светла,

И огонь разливает в крови¹…

В доме все, по-видимому, давно уже спало. Два глухо и долго звеневшие удара пронеслись над садом с высоты фронтона, под которым, со стороны обращенной на двор, каким-то таинственно мерным ходом двигались по освещенному изнутри циферблату длинные золоченые стрелки больших часов, выписанных княгиней из Англии, «le beffroi du château»², как романически выражалась она. На звездном полотне уже бледневшего к утру июньского неба вырисовывались заметными очертаниями кудрявые купы древесных вершин. Но под густыми их ветвями, в глубине аллей, словно чернильная волна катился и зиял мрак настоящей ночи… Запахом жасмина и бузины пропитан был недвижный воздух, и только, казалось, соловей над рекою да неугомонный кузнечик в пахучей траве не дремали в безмолвии и безлюдье заснувшего сада.

Нет, не одни соловей да кузнечик… Чуть слышно скрипнула одна из дверей, выходивших из нижнего этажа в сад, и кто-то с укутанною темным платком головой выскользнул из них, оглянулся кругом и исчез чрез миг в темени ближайшей аллеи.

Из окна Надежды Федоровны вылетел слабый, мгновенно сдержанный стон… И снова замолкло все, и заливался и щелкал над рекой один влюбленный соловей…

Но вот опять новые звуки, заскрипели шаги по песку…

– напевал чей-то молодой голос старинную дерптскую студенческую песню языковских времен.

– А вы потише! – говорил другой густым басом, – а не то, пожалуй, и впрямь услышат, да спасибо не скажут… Буяны, скажут, спать не дают!..

– Она не спит! – возразил первый голос.

– А «она» кто это?

– Княжна.

– Во! – засмеялся бас. – Вы почем знаете?

– А вот видите, наверху из-за деревьев светит огонек – это в ее окнах.

– А отличная, видать, она девушка! – как бы в заключение мысленных посылок проговорил бас после некоторого молчания.

– Прямо жорж-сандовская героиня! – восторженно возгласил его спутник.

Шаги все ближе подходили к дому…

– Кто-й-идет? – крикнул вдруг бас, кидаясь к кому-то, шмыгнувшему мимо его на перекрестке аллеи.

– Оставьте меня! – послышался испуганный ответ.

– Кто вы?

– Это Надежда Федоровна!.. Извините, мы вас испугали.

– А я вас не узнаю… Так темно! – отозвалась она.

– Это я, Факирский! А со мною Никанор Ильич Ранцов.

– Зачем вы здесь? – быстро проговорила Надежда Федоровна.

– А мы с Семеном Петровичем ко мне в Никольское ездили и вернулись, – отвечал капитан; да чтоб под окнами не греметь ночью, лошадей внизу оставили, а сами поднялись садом…

– Никанор Ильич, – не дав ему договорить, молвила Надежда Федоровна голосом, поразившим студента своим необычным выражением, – пойдемте со мною!

– Куда это-с? – изумленно воскликнул капитан.

– Я вам скажу… потом… пойдемте!..

Она уцепилась за его руку.

– А меня не нужно? – спросил Факирский.

– Нет, не нужно!

– И за то спасибо! – усмехнулся он про себя и пошел своею дорогой.

Он остановился у цветника, разбитого перед большим балконом дома, отыскал знакомую скамейку и опустился на нее. С тех пор как Лина стала говорить с ним, студент каждую ночь приходил садиться на эту скамейку и, опрокинув голову на ее деревянную спинку, неотступно глядел в окна княжны до тех пор, пока не исчезал в них свет. И благородный бог мечтательной любви посылал ему за это каждую ночь один и тот же сон: княжна стояла пред ним на коленях и говорила ему: «Возьми меня, потому что ты народ, и я хочу быть народом», а он плакал и отказывался от нее во имя своей бедности, своей святой бедности!..

– Никанор Ильич, скажите, – пройдя с капитаном несколько шагов, залепетала вдруг Надежда Федоровна, – вы любите Ольгу Акулину?

– Ольгу Елпидифоровну? – воскликнул озадаченный капитан… – Люблю-с, не совру! – решительно ответил он, подумав.

– Очень? Сильно?

– Даже, могу сказать, больше-с, чем собственно жизнь свою!..

– И я, – истерически зарыдала вдруг перезрелая дева, – и я больше жизни люблю… одного человека!..

– Та-ак-с! – протянул капитан, не различая ее лица в темноте и размышляя, что ему делать – в случае она, с большой этой любви своей, возьмет да и шарахнется? – Уж, позвольте, лучше я вас домой отведу, – предложил он ей, – в постельке своей вам, мнительно, поспокойнее будет!..

– И этот человек… – она еще крепче уцепилась за его рукав, – в объятиях этого человека теперь ваша Ольга!..

– Что-о-с? Ольга Елпидифоровна… в объятиях!.. – чуть не «шарахнулся» сам навзничь злополучный воин.

– Я слышала… я знаю… они здесь!.. Я видела, как она… Пойдемте, пойдемте! – восклицала безумным голосом девица Травкина, увлекая его за собой…

– О, как я бежала… и эта темнота!.. Я боялась заблудиться… и все казалось – за мною гонятся!.. Я не думала, чтобы все это было так страшно, – говорила во второй беседке, влево от цветника, порывисто дыша и дрожа от волнения и ночного холода, Ольга, прижимаясь к плечу счастливца Ашанина.

– Чего бояться? – шептал он в ответ, отыскивая под ее плащом и обнимая ее упругий, трепетавший под его горячею рукой стан. – Мы одни… и нет в мире человека блаженнее меня в эту минуту!..

Она накрыла рукой его жадно льнувшие к ней губы:

– Скольким женщинам вы это говорили? И скольких обманули?..

– Всем, кроме тебя! – страстно восклицал он, перецеловывая один за другим зажимавшие рот его пальцы.

– О, я и не из тех, кого обманывают! Я кину первая! – засмеялась она вдруг каким-то победным молодым смехом… – Скажите, отчего я вам так нравлюсь? – молвила она, ухватывая своими его обе руки и дотягиваясь глазами до высоты его сверкавших во мраке глаз.

– Оттого, что лучше тебя я еще не встречал!

И он, в свою очередь, схватил и потянул к себе руки ее.

– Неправда, есть много лучше, я сама знаю! Лина меня лучше!.. Но таких, как я, нет, – вот что! Потому я свободная!.. Да, я додумалась, я свободная… Разве другая решилась бы прийти сюда, к вам, – к известному, опасному? Но я пришла… И страшно в первый раз, а я все же пришла! Потому, я поняла, что такое жизнь… И мне ее подавай, всю подавай! – она засмеялась грудным, горячим смехом. – И я всего хочу, все хочу испытать… И все возьму, свою силу знаю! Мне все, все возможно, пока только у вас, у мужчин, искорки будут прыгать в глазах, говоря со мной, я знаю!.. А не будет их, мне все равно, я в монастырь пойду или яду приму, как ваша Травкина. Я такая решительная! Courte, mais bonne³!.. Но до этого еще долга песня…

Ольга нагнулась вдруг к самому уху Ашанина и млеющим голосом пропела:

– Прелесть ты моя! – воскликнул он, покрывая неудержимыми поцелуями ее наклонившееся к нему лицо…

Они мгновенно оба отпрянули друг от друга… Чьи-то слышные, спешные шаги скрипели почти под самою беседкой…

Ашанин кинулся ко входу, загораживая его собою…

Ревнивые глаза старой девы тотчас же признали его во мраке:

– Вот он! – кинулась она с криком к беседке. – Пустите меня, пустите!..

– Куда вам? – спросил он, ухватившись обеими руками за косяки входных дверей.

– Пустите! Я знаю, кто с вами здесь… Пустите! – визжала она и цеплялась за его платье…

– Со мною никого нет, и я прошу вас успокоиться! – говорил Ашанин, стараясь сохранить все свое хладнокровие.

– Вы лжете… бессовестный, она здесь! Ольга!.. Берите ее! – отчаянным криком крикнула она своему спутнику.

– Кто еще тут с вами? – вскликнул, дрогнув невольно, Ашанин, только теперь различая недвижно стоявшую за ней темную фигуру.

– Я, капитан Ранцов! – отчетливо пробасил капитан свой чин и фамилию. – К вашим услугам!

– И я к вашим, когда угодно! – пылко воскликнул московский Дон-Жуан. – Только теперь желал бы я знать, что вам от меня нужно?

– Я-с… я-с… – пробормотал тот. Несмотря на всю боль и злость, причиненные ему тем, что узнал он от Надежды Федоровны, храбрый капитан сознавал, что роль, которую он играл теперь, была не из самых завидных. Во-первых, он впутывался в чужую историю, в чужом доме… Затем, «а если тут не Ольга Елпидифоровна, а какая другая барышня?» – проносилось у него блаженное сомнение… А если даже, – должен он был сказать себе в заключение – и сама она тут, так ведь он ей не отец, не брат, и вступиться за нее «или что другое» он никакого права не имел.

– Я-с, – громко вымолвил он наконец, – я, конечно, ничего от вас требовать не могу-с… и только вот по их просьбе… – Он разумел Надежду Федоровну, которая как бы от этих слов истерически зарыдала опять.

– Я не понимаю, что с вами! – попробовал успокоить ее Ашанин. – Здесь никого нет, вы можете сами в этом удостовериться…

Он искал выиграть время: в беседке был другой выход; он надеялся, что Ольга успеет… успела уже им воспользоваться…

– Э, пустяки! Я здесь! – к ужасу своему, услышал он вдруг за собою громкий смех ее. – На что я вам, Надежда Федоровна?

– Бесстыдница! – могла только выговорить ревнивая дева.

– Что-о? – вскрикнула бойкая особа, показываясь в дверях беседки, освещенная брезжущим светом только что занимавшейся зари. – Потому что я вышла погулять в сад… и встретилась с Владимиром Петровичем!.. А вы кто? Какое вам дело до него, с кем он и где?.. Кто тут сейчас кричал и скандалил?.. Кто бесстыдница?.. Подите, похвалитесь-ка завтра там, у княгини, вашим сегодняшним поведением!

– Ах! – застонала несчастная дева и, как предвидел это храбрый капитан Ранцов, «шарахнулась» без чувств на траву.

– Господи, – первою мыслью пронеслось в голове Ашанина, – а завтра у нас «Гамлет» идет!..

– Подымите ее! – с невыразимым презрением кивнула ему на бедную деву Ольга Елпидифоровна. – Капитан, извольте меня домой провести!..

– Эка генеральша! – невольным взрывом восхищения ее «молодечеству» отозвалось на душе капитана среди ревнивого мучения, которое бушевало в то же самое время в этой воинственной душе.

Он послушно подошел к ней, она взяла его под руку:

– Пойдемте! – и быстро зашагала вперед.

Слова упрека, сострадания и все также – еще более, может быть, – горячего к ней чувства просились одно за другим на честные уста Ранцова. Но каждое из них казалось ему то недостаточно веским, то слишком оскорбительным для нее. И он шел безмолвно рядом с нею и чувствовал, и говорил себе это с какою-то злобой, что из их переплетенных рук не ее, а его рука дрожала теперь, как в лихорадке…

– Конечно, Ольга Елпидифоровна, – начал он, наконец, в истоме волновавших его ощущений, – на все то есть единственно ваша воля, и я не смею с моими замечаниями… только очень это, если дозволите мне сказать, очень мне сожалительно и обидно… и я бы, кажется, этого господина Ашанина в порошок смолол!..

– Что вам «сожалительно», – передразнила его, приостанавливаясь, Ольга, – и за что бы вы его стали в порошок молоть?

– Помилуйте-с, – смущенно отвечал он, – как я вас так уважал… и как вы есть… барышня, и вдруг меня зовут в свидетели… и вы с ним ночью одни… в беседке…

– А вы к чему шли, послушались этой змеи… без жала? Как вы смели? – она топнула на него ногой.

Он вздохнул так, как будто намерен был взобрать в себя воздуха до самых пяток:

– Вам-с это, может быть, дерзко с моей стороны показалось… и я, точно, безо всякого права… это точно, Ольга Елпидифоровна! Только если вы возьмете во внимание, что… что человек за вас готов был всю жизнь свою… всю душу… все свое сердце…

– Ну, еще на копеечку! – расхохоталась она.

– И все, что имею, до последней действительно копеечки, за вас положить, – продолжал капитан.

– Словом, весь ранец? – она прыснула новым смехом.

Он рассердился, насколько был лишь в силах рассердиться на нее:

– Если вы насчет фамилии, так ведь это переменить нельзя-с! Не чужую ношу, свою-с, дворянскую, от предков…

– Ничего фамилия, – прервала она его, – у меня у самой фамилия от акулы происходит… и весь ваш ранец, – примолвила она без улыбки, – я бы за один ужин проглотила… Про Клеопатру слышали?

– Как же-с, царица была такая.

– Да! И она за ужином жемчужину в миллион ценой велела растолочь и с вином выпила… И я такая же Клеопатра Акуловна!.. Так вы это сообразите, и вашу жизнь, душу, сердце и прочее приберегите для другой. А мне не нужно!..

Чуть не разрыдался бедный капитан: до этой самой минуты он смутно на что-то надеялся, простодушно великодушничал и «прощал ей» в сердце своем… А она сама так решительно, так безжалостно отвергала его теперь… теперь, когда, по его понятиям, она так нуждалась в друге, в покровителе…

– Насильно мил не будешь, Ольга Елпидифоровна… и, конечно, – с горечью прибавил он, – другой на моем месте… после того, что сейчас… другой, может, и сам бы первый… отошел бы… Только я, Ольга Елпидифоровна, как знаю, что вы пылкая и молоды, и притом без матери… без примера… Дай Бог, чтобы вам господин этот Ашанин настоящий муж был!.. Но, как я его вижу, не из чего иного, смею сказать, как из моих настоящих чувств к вам, не надеюсь я, чтоб и вполовину он вас так любил… как… я… вас люб…

Он не был в силах договорить… Они доходили к дому, на открытое место. Она глянула ему в лицо и каким-то внезапно-стыдливым движением поднесла руку к прическе, смятой страстною рукой Ашанина… «Без матери, без примера!» – зазвучали еще раз голосом Ранцова его слова в ее ушах.

– Я его женой никогда не буду! – проговорила Ольга, глядя недвижно вперед. Две крупные слезы выкатились из-под ее длинных ресниц…

– То есть это как же-с? – недоумело проговорил капитан. – Коли б он вздумал отказаться от своего счастья… так ведь завсегда… заставить его можно, Ольга Елпидифоровна… Завсегда можно! – грозно повторил он.

– Я сама не хочу! – медленно проронила она, не переменяя положения.

– Как же вы не хотите-с? – озадаченно глянув на нее, пробормотал капитан.

– Так, просто, не хочу! – Она обернулась на него, сверкнув, как прежде, блестящими, уже высохшими глазами. – Ни за вас, ни за него, чтобы никому обидно не было! Сказала ж я вам, что я Клеопатра Акуловна!.. Только вы этого не поймете, милый капиташка, – опять рассмеялась она, – и не нужно! А слушать моего приказа: первое – молчать, понимаете? Второе – слушаться меня всегда, во всем по-прежнему, а не то я с вами говорить перестану. Слышали?

И она повела на него тем знакомым ему соблазнительным взглядом, от которого у него замирал дух и подымались щеткой все волосы на голове.

– Слышал! – пробормотал он, окончательно сдаваясь.

– И отлично! Вот вам в награду! – и она протянула ему свою руку. – Можете облобызать!..

Злосчастный капитан приложился к ней, как к святыне…

Она кивнула ему и исчезла.

Он долго глядел ей вслед…

«Эх, ты, судьба-мачеха!» – решил он, махнув отчаянно рукой, и повернул опять к беседке, где Ашанин тем временем приводил в чувство чуть не уморенную им своею изменой, не по летам страстную девицу Травкину.