…Вся эта музыка любви1…
А на противоположном конце балкона Лина и Гундуров пели свою лебединую песню…
– Как хороша ночь! – говорила она.
Она стояла, полузакрытая стоявшим тут же большим лимонным деревом, от темной зелени которого отделялось в сумраке светлым очерком ее летнее кисейное платье, – стояла, слегка откинувшись затылком к угловой колонне балкона.
– Да, такою ночью… – Гундуров не продолжал, заглядевшись на нее…
Так прошло несколько мгновений.
– Что? – спросила Лина, все не отделяя головы от колонны. – Что вы начали?
– Я начал словами, – сказал он, смеясь, – которые напомнили мне совсем другое, и о своем я позабыл.
– Что же напомнили? – спросила она опять каким-то усталым или рассеянным голосом.
– Одну сцену у Шекспира, в Венецианском купце. Она совсем коротенькая и даже для драмы не нужная вовсе, но в ней есть какой-то, по крайней мере для меня, какой-то всего тебя проницающий поэтический запах… Иессика, дочь Шейлока, ушла из отцовского дома, перешла в христианство и вышла за Лоренца. Они недавно женаты, бесконечно счастливы… Ночь; они вдвоем ждут друзей, которые сейчас должны приехать. Сидят они на скамье, в густой аллее; итальянское небо глядит на них сквозь деревья… Сидят они и перекликаются, как соловьи. «Такою ночью», начинает то тот, то другой, и каждый вспоминает, – он светлые, она темные события, происходившие «такою ночью», – Крессиду и Дидону, Тизбу и Медею… «Такою ночью, – говорит, наконец, Лоренцо, – Иессика ушла от богача-еврея и бежала за своим безумным влюбленным из Венеции сюда». – «Такою ночью, – отвечает она ему, – безумный Лоренцо расточает Иессике тысячу обетов любви, из которых ни один не оказался верным». «Такою ночью, – кончает он, – прелестная и лукавая Иессика клеветала на своего друга, который ей это прощал».
Гундуров остановился, заметив, что княжна его не слушала. Она стояла все в том же положении, откинув голову и подняв глаза к загоравшемуся звездами небу. Лицо ее показалось ему бледнее обыкновенного. Он вспомнил, что в продолжение всего дня замечал в ней признаки какой-то сдерживаемой тревоги.
– Что с вами? – спросил он ее с беспокойством. Лина словно проснулась, взглянула на него и тихо опустилась в кресло, под темную листву дерева.
– Ничего, я задумалась…
И все еще задумчивая улыбка пробегала по ее губам.
– Сергей Михайлович, – заговорила она через миг робким, колеблющимся голосом, – вы… вы на меня не рассердитесь?..
– На вас? – вскликнул он. – Да если бы вы…
Она доверчиво кивнула ему головой, не дав договорить.
– Я знаю, – промолвила она, – я не о том… Я хотела спросить вас…
– Спрашивайте, княжна! – горячо вырвалось у него. – Нет ничего у меня на душе, чего бы я не открыл вам.
– Сергей Михайлович, – почти прошептала она, – я хотела спросить вас: верите ли вы?
Он смутился в первую минуту…
– Елена Михайловна, я полагал… что мои убеждения вам известны… Я русский: верования моего народа – мои верования.
Ее как бы не удовлетворил этот ответ: она обернулась на Гундурова взглядом, полным какой-то несказанной внутренней муки:
– Да, я это знаю… Но так ли вы верите, Сергей Михайлыч, чтоб уметь терпеть и не роптать?
Он не успел ответить.
Звон еще отдаленного колокольчика внезапно и отчетливо раздался в эту минуту в гулком воздухе ночи.
– Quelqu’un nous arrive, Lina2! – крикнула ей со своего места Аглая Константиновна с каким-то особенным выражением.
Княжна судорожно схватилась за перила балкона. Гундуров, чуть не крикнув, кинулся к ней…
– Слушайте… это… он едет! – проговорила она дрожащим шепотом.
– Кто «он»?.. Ради Бога! – чувствуя, что у него подкашиваются ноги, спрашивал несчастный.
Она не отвечала – она слушала, будто приросши к перилам этою своею судорожно схватившею их рукою…
Колокольчик звенел все ближе и ближе, уже ясно сливаясь с веским топотом конских копыт… И вот уже мерно и звучно звякнули они по каменной настилке под сводом льва, колокольчик замер на миг, залился опять… В свете, бившем от фонаря, мелькнула медная бляха на шляпе сидевшего боком ямщика, красный воротник слуги на козлах и крутые лоснящиеся от пота крупы заворачивавшей кругом клумбы почтовой четверни.
Дорожная, поместительная коляска – из тех, что тогда назывались флигель-адъютантскими, – скрипя по песку, подкатила к крыльцу под самый балкон. Из нее проворно выскочил молодой военный в шинели и фуражке с красным околышем, отороченным белыми кантами, ловко сбросил с плеч шинель на руки выбежавшего слуги и с громким вопросом: «княгиня дома?» быстро пробежал в сени.
– Он! – отшатнувшись от перил, обернулась с этим словом Лина к Гундурову. – Тот, за кого меня хотят отдать замуж!..
Он как был, так и замер на месте.
Губы ее шевельнулись… Она взглянула на него влажными глазами и подняла их к загоравшимся далеким звездам:
– Ни слез там, ни разлуки! – вырвалось у нее, и она быстрыми шагами пошла с балкона.
– Ои allez vous, Lina3? – встревоженно крикнула ей опять княгиня.
– В мою комнату! – отвечала она, не оборачиваясь, и исчезла.
– S’arranger les cheveux4! – объяснила с лукавенькою усмешкой Зяблину Аглая Константиновна, не замечая и теперь того убитого вида, с которым слушал ее злополучный «бригант» с самой той минуты, когда ему стало известно, до какого предела он мог рассчитывать на ее «слабость к мужчине»… Но она ничего теперь и заметить не была бы в состоянии: ее так и подмывало, так и уносило… «Le jeune comte, le neveu de»5… далее этого она уже ни о чем думать но могла… И, тяжело поднявшись с кресла, она собственною особой пошла навстречу приезжему…
– Граф Анисьев! – громко возгласил бежавший доложить о нем официант.
– Кто такой? – быстро отрываясь взглядом от сыгранного хода, спросила Софья Ивановна окружную.
Та повторила фамилию.
Софья Ивановна увидела входившего незнакомого ей военного, услышала ликующее приветствие Аглаи: «cher comte!..»
– «Вот он, Фитюлькин»! – кольнуло ее как ножом в сердце, и карты запрыгали пред ее глазами, будто камешки в калейдоскопе…
Княжна между тем прошла прямо в покой дяди.
Комнаты его были не освещены; только в конце их, сквозь открытый настежь ряд дверей, светили зажженные свечи под зеленым абажуром на большом столе библиотеки, и князь Ларион, опершись щекой об руку, читал у этого стола.
Он поднял глаза, услыхав шаги…
– Hélène! – вскрикнул он, бессознательно скидывая с головы бархатную шапочку, которой он прикрывал, по заграничной привычке, свои инде уже редевшие волосы.
– Я, дядя! – отвечала она, останавливаясь у стола против него с опущенными взглядом и руками.
Он тотчас же догадался:
– Он приехал?
– Да, сейчас! – отвечала Лина.
С жадным восхищением, с ноющею болью в груди глядел на нее князь Ларион:
– Ты иначе бы и не вздумала навестить меня, узнать, жив ли я еще!
– Вы от всех удалялись, – печально проговорила она, – я думала, вы… не хотите меня видеть…
Глаза его загорелись мгновенно, как два пылающие угля:
– Я не хочу тебя видеть?..
Она дрогнула под этим огненным взглядом и невольно отшатнулась от стола…
Он это заметил, поник головою и тяжко, тяжко вздохнул:
– Скажи: не могу… не в силах!.. Да, мне тяжело, признаюсь…
– Дядя, неужели я чем-нибудь могла?.. – она не договорила.
Он не смел поднять снова глаз:
– Нет, но ты знаешь… в мои годы привычка – жизнь… Вспомни, мы не расставались два года… Я был для тебя… я думал… я надеялся… после отца единственный! – говорил он прерывающимся голосом.
– Да, дядя, – тихо ответила Лина, – я вас так и почитала; после бедного папа вы один были у меня.
– А теперь, теперь, – прервал он неудержимым возгласом, – разве я один?..
– Это… совсем другое!.. – чуть слышно промолвила она и вся зарделась…
– Да, конечно, это… «совсем другое»! – повторил он как бы про себя, язвительно и горько усмехаясь. – Да уверена ли ты, по крайней мере, что он тебя любит? – кинул он ей почти злобно.
Она гордо подняла голову:
«А вы как же полагали?» – говорил ее не улыбавшийся взгляд.
Он смущенно глянул на сторону и замолк.
– Так этот… господин изволил прибыть, говоришь ты? – начал он спокойнее. – Что же мне теперь делать, по-твоему?..
Вся краска мигом сбежала с лица княжны:
– Этого я не знаю! – также гордо и печально ответила она. – Вы мне обещали… а там как вам угодно будет!
Она повернулась и пошла…
– Hélène! – он кинулся за нею. – Милая моя, я тебя огорчил!.. Прости меня, – я болен, нервен… нервен стал, как старая баба, – примолвил он с натянутым смехом; – не уходи так! Дай руку в знак прощенья!.. Я сейчас сойду вниз…
Она протянула ему на ходу руку – и скрылась в темени неосвещенных покоев.
Князь Ларион прошелся раза три по комнате, хрустя пальцами и щурясь с каким-то мучительным выражением, позвонил своего камердинера и принялся одеваться.
Через час времени Vittorio постучался в двери комнаты княжны и на ее спрос отвечал, что «madamela princesse mère6» послала его доложить ей, что чай подан.
Она сошла в гостиную. Князь Ларион уже был там, одетый по-вечернему, во фраке, и вел спокойно, несколько свысока, беседу с графом Анисьевым.