Утром, накануне дня рождения княжны, отошла последняя репетиция «Гамлета», представление которого назначено было назавтра («Лев Гурыч Синичкин» должен был идти днем позднее). На утро ожидалось много приезжих из Москвы и подмосковных, должен был прибыть граф, наехать соседство. Vittorio бегал как угорелый по всему дому, осматривая комнаты, назначенные для гостей, отдавая приказания поварам, посылая гонцов за провизией в город. Сама хозяйка, в заботе о завтрашнем дне, провела чуть не весь нынешний на ногах. Усталая, после обеда она вышла на большую, открытую с видом на двор галерею-балкон, примыкавшую к столовой, опустилась там в кресло и объявила: «je ne bouge plus!»¹. Она велела подать сюда кофе, расставить рядом с гостиной ломберные столы для желающих – и общество прикочевало на это новое место.

«Фанатик» был без ног и очень не в духе: во-первых, утренняя репетиция шла вяло, и притом, несмотря на все его настояния, товарищи его по спектаклю решительно отказались, чтобы шла она в костюмах, доставленных накануне из Москвы и которые они еще накануне разобрали между собой и успели примерить и уладить на себе; во-вторых, одна из декораций была еще не готова, и декоратор едва надеялся дописать ее к следующему полудню; в-третьих, храбрый капитан Ранцов, которого режиссер, несмотря на все усилия, никак не добился «поставить на настоящую актерскую точку», отказался накануне от своей роли Тени, а вызвавшийся заменить его землемер Постников не успел ее еще выучить и должен был играть ее с одной репетиции; и наконец – а это было главное – доставшийся «фанатику» костюм был какого-то абрикосового цвета, который, по его мнению, не шел «красивому блондину», каким он надеялся появиться в роли Розенкранца. Эта беда была еще поправимая, так как Василий Тимофеев, прибывший утром из Москвы с огромным ящиком всяких париков и волос для усов и бороды Эльсинорского двора, объяснил ему, что, мол, «все равно, Иван Ильич, я вас красивым брюнетом поставить могу»; но костюм Вальковского был еще, кроме того, для него узок, так узок, что того гляди мог лопнуть по швам, а расставить его нельзя, запасу нет, – он уж пытался. Выйти в таком костюме «молодцом» нечего было думать, встать фертом, рукой за эфес шпаги взяться – «а ну, как под мышками крякнет!..» Оставалось одно средство, – похудеть, по возможности, до завтра. Любовь к «театрику» восторжествовала в этом случае даже над его обжорством: он за обедом почти ничего не ел, а на завтра положил и вовсе не обедать, не завтракать, а питаться одним чаем, и даже без булки: «авось сойдет маленько жиру до вечера!..» Об этих злоключениях своих теперь, за неимением другого доброхотного слушателя, – он всем своим соучастникам в «Гамлете» успел надоесть этими жалобами, как горькая редька, – он повествовал мистическим французским языком старушке madame Crebillon, вернувшейся накануне из Москвы, куда она ездила недели на две к какой-то заболевшей приятельнице, содержавшей нумера на Лубянке.

– ^2-Eh bien, mon cher monsieur, – говорила она ему на это, – faites élargir les coutures, voilà tout^-2!..

– Па кутюр³! – фыркал Вальковский. – Говорю же я вам, что и нья па кутюр, па!..

– Tâchez de maigrir alors, je ne vois que ce moyen-là⁴, – расхохоталась m-me Crébillon.

– Мегрир, ce ca! Я и хочу к завтраму мегрир. Это вы правильно сказали!.. Умный народ эти французы! – заключил он, отходя от нее и отправляясь гулять по саду «до цыганскаго поту», все в тех же видах – «мегрир к завтраму»…

Шигарев, в свою очередь, потешал московскую княжну, также накануне вернувшуюся из своей подмосковной в Сицкое. Он вел с ней опять «серьезный разговор», то есть рассказывал ей о брате. Новая варьяция на эту тему состояла в том, что этот брат, «служивший адъютантом в Чугуеве», был необыкновенный по ловкости и неутомимости танцор и однажды держал на одном вечере пари, что сделает за один раз сто туров вальса в зале, в которой было десять окон в длину и шесть в ширину, – и выиграл!..

– И все с одною дамою вальсировал? – хохотала московская княжна.

– Как можно! – воскликнул Шигарев. – Он переменил двадцать три дамы… и две из них слегли на другой день в постель, – примолвил он, значительно взглядывая на свою собеседницу.

– От усталости? – договорила она.

Он только того и ждал:

– Нет! У одной свинка сделалась, а у другой крапивная лихорадка…

На этот раз княжне прискучило его «оригинальничание», и она ушла от него играть в преферанс с Софьей Ивановной, – которая приехала «за два дня», как обещала Лине, – образованною окружной и Свищовым, который по этому случаю взял 25 рублей взаймы у приятеля своего Елпидифора.

Солнце между тем село, и тихая, безоблачная и безлунная летняя ночь опускалась полупрозрачными тенями на дальнюю окрестность. В окнах флигелей, занимаемых гостями, вспыхивали зажигавшиеся слугами на случай приезда господ свечи; пламень большого фонаря над большим крыльцом дома, что приходилось под самым балконом, отсвечивал ярко блестевшею искрой на уголке медной гербовой доски между лапами едва уже видного льва, и белели от того же света зеленые листы розового куста в клумбе, разбитой среди двора…

Царственная тишина ночи словно низошла и на действующих лиц нашего рассказа. Общий разговор смолк; молодежь ушла подальше, на висячие галлереи, дымить папиросами; оставшиеся разбились на мелкие группы, лениво перекидываясь несложными речами…

Зяблин, прильнув чуть не к самому уху хозяйки, что-то горячо и настойчиво нашептывал ей; она внимала ему, то томно улыбаясь, то вздыхая и опустив глаза с каким-то стыдливо-счастливым видом, перебирала кольца на своих коротких и жирных пальцах… О чем шла у них речь, мы не знаем. Но до чуткого еще слуха старушки Crébillon, дремавшей неподалеку от них на диване, донеслись вдруг ясно следующие слова:

– ^5-Non, – говорила разнеженным голосом Аглая Константиновна, – я могу полюбить мужчину… je puis avoir une faiblesse pour un homme… mais changer de nom, jamais^-5!..

Зяблин так и отпрянул в спинку своего кресла…

– Pas déjà si bête, mon Aglaé⁶! – прыснула себе под нос старая француженка и совсем зажмурила глаза.

– Что же? – говорил в то же время шмыгнувший с галереи, где продолжали курить недальнозоркие Маус с Ранцовым, Ашанин, подходя к одиноко, как бы в ожидании его уместившейся в самом углу балкона бойкой барышне.

– Что? – повторила она, передразнивая его.

– Ответ?..

– Вы просите невозможного! – отворачиваясь и краснея отвечала Ольга.

Он сел близко, прямо против нее. Колени его касались ее колен.

– Вы боитесь гулять ночью?

– Я ничего не боюсь! – пожала она плечами.

– Кроме любви? – протянул он.

– Разве вы меня так любите? – вскинулась она вдруг огненным взглядом в самую глубину его глаз.

– Я вам предложил… – не докончил он.

– Да, и я сама вам отказала! – засмеялась она коротким смехом. – Но, знаете, я даже сама себя не понимаю. Мне всего мало и всего хочется!..

– Кроме любви!.. – повторил он.

– Нет – и любви, – засмеялась она опять, – только вы такой обманщик!

– Кто это вам сказал?

– Да это так трудно видеть!.. Может быть, от этого самого вы и нравитесь так всем женщинам… и мне!.. Да, вы мне нравитесь! – сказала она, глядя ему опять прямо в глаза.

– Придете ли вы? – настаивал Ашанин, наклоняясь к ней… По лицу его пробежало веяние ее горячего дыхания. – Отвечайте, пока не вернулись ваши фофаны…

Она уткнула локти свои в колени и всем лицом прижалась к ладоням:

– Страшно! – прошептала она.

– Гулять со мною страшно? – проронил он какими-то бархатными звуками.

Она примолкла на мгновение:

– Обещаете ли вы мне?..

– Что!..

– Вы… знаете… – проговорила она едва слышно.

– Пощадите меня! – почти вскрикнул он. – Я изнемогаю!..

– Вы ужасный человек! – закачала головой Ольга, все не отымая ее от своих ладоней.

– Придете? – спросил еще раз Дон-Жуан.

– Да! – отгадал он скорей, чем услышал.

– В два часа, помните, – говорил он ей, едва сдерживая дрожь, которая пронимала его всего, – в это время все в доме, до последней кошки, спит непробудным сном, и вам нечего бояться… Я буду ждать, помните, во второй беседке, влево от цветника.

Они так были поглощены друг другом, что не видали, не слыхали, как мимо них, бледная как полотно, скользнула по балкону Надежда Федоровна Травкина, только что отчитавшая последнюю почту князю Лариону.