Amantes – amentes[24].
Князь Ларион, выходя из апартаментов Аглаи Константиновны, встретился с проходившею к себе наверх Надеждой Федоровною.
– Не знаете ли вы, где Hélène? – спросил он ее.
– Она, кажется, в свою комнату сейчас прошла.
– Сделайте мне одолжение, сходите к ней и спросите, может ли она принять меня? На десять минут! – промолвил он, почему-то считая нужным назначить срок… Но у него сердце билось, как у юноши в ожидании первого свидания… Он сложил на груди руки и прислонился к перилам лестницы…
– Княжна вас просит! – доложила, вернувшись от нее, Надежда Федоровна.
Князь Ларион медленными шагами поднялся по ступенькам. После многих, многих дней он теперь опять будет говорить наедине с Линой… И тяжек для него будет этот разговор, он знал…
Подойдя к ее двери, он, по заграничному обыкновению, стукнул в нее три раза пальцами.
– Войдите, дядя, – послышался голос Лины.
Он вошел.
Ольга Елпидифоровна была права: комната Лины – ее кабинет – если не по удобству, то по строгости своего вида напоминал действительно монашескую келью. Пол, обтянутый верблюжьим сукном, ситцевые занавеси с темным узором по белому фону, простой дубовый стол с большим на нем портретом отца ее в черной раме, такой же длинный шкаф с книгами, плетеные соломенные стулья, приставленные к стенам, а на стенах старинные, пожелтевшие по краям, в черных же рамах, гравюры библейского содержания, – все это свидетельствовало о странном душевном настроении у девушки с миллионным приданым… Единственно ценные, но того же строгого, религиозного характера предметы в ее покое представлялись в видневшемся из растворенных дверей ее спальни старинном католическом, изящной венецианской резьбы, prie-Dieu1, на котором лежала объемистая, переплетенная в бархат, с золотыми застежками книга – Евангелие или Молитвослов, – и над ним драгоценное по работе Распятие из слоновой кости на кресте из черного дерева… В углу той же спальни золоченая лампадка лила свой бедный пламень среди яркого дневного света пред родовою, изукрашенною смарагдом и алмазом иконою Пречистой Матери Одигитрии, когда-то, после казни Шастуновых при Бироне, зарытой в землю верным слугою и возвращенною им при Елизавете2 последнему представителю их рода. Князь Ларион, которому она перешла по наследству от отца, подарил ее Лине…
Она пошла к нему навстречу:
– Вам нужно говорить со мною, дядя?
– Да… я сейчас от твоей матери…
– Она не здорова? – вскрикнула княжна.
– Здоровехонька! – отвечал он. – Речь не о ней… О тебе!..
Он никак не мог совладать со своим голосом: он ему изменял – он чувствовал.
– Где бы у тебя сесть? – сказал он, сам в эту минуту избегая ее глаз, – у тебя во всей комнате одно кресло.
– И садитесь на него, мне все равно, где сесть.
Он подошел к креслу, окинул взглядом комнату, – отыскивая место потемнее, – и придвинул его к стене за оконную занавесь.
Лина поместилась на стул у того же окна и ждала, сложив руки на коленях…
– Нынешней зимою, – начал князь, – был у твоей… у Аглаи Константиновны, граф Анисьев, сын этой…
Она утвердительно кивнула.
– Ты его видела?
– Да!
– Говорила с ним?
– Кажется… Да, конечно, говорила…
– Разговор этот, по-видимому, – князь Ларион старался усмехнуться, – не произвел на тебя особенного впечатления?..
Она чуть-чуть пожала плечами.
– Этот господин прибудет теперь сюда ко дню твоего рождения.
– Да? – проговорила она с внезапным замиранием.
– И об этом… об этом, – невольно запинаясь, повторил князь, – я пришел поговорить с тобою…
Словно зарница промелькнула в спокойных до сей минуты глазах Лины. Она выпрямилась на своем стуле…
– Твоя… Этого господина, – выговорил наконец князь, – прочат тебе в мужья!
– Ради Бога! Дядя! – могла только выговорить Лина умоляющим языком.
Он схватил обеими своими ее свободную руку…
– Hélène, друг мой, я понимаю… я знал… я хотел сказать… Ради Бога, не отчаивайся!..
– Ничего, дядя… нет… я…
Она будто сжалась вся, закрыла на миг глаза, открыла их, тихо высвободила свою руку…
– Говорите! – промолвили ее бледные губы. Он собрался с силами и тихо спросил:
– Он не по тебе, Hélène?
– Нет! – твердо проговорила она и головой закачала.
– И был не по тебе… и тогда, – когда ты его увидела в первый раз? – с замирающим сердцем спросил опять князь Ларион.
Она как бы поняла разом и то, что хотел он сказать, и то чувство, которое побуждало его к этому вопросу. Еле заметный румянец проступил сквозь снеговую бледность ее ланит.
– И тогда, дядя! – как бы поспешила она успокоить его. – И тогда.
Он замолк, судорожно, крепко сжав веки, как бы от солнца…
– Год тому назад, в эту пору, помнишь, – заговорил он после долгого молчания, – мы были в Гмундене, на возвратном пути из Италии… Какой-то неведомый еще людям уголок! Ни одной души знакомой… целые три недели! Помнишь наши бесконечные прогулки в лодке по Траунзее?..
– Помню, – беззвучно отвечала она.
– Ведь лучше было тогда, Hélène, лучше?..
Она не ответила.
Он горько, горько улыбнулся. Безумец, он мог хоть на мгновение вообразить себе, что от этого воспоминания зазвенит какая-нибудь струна в ее душе! Прогулки по озеру в лунные ночи – с ним! Он такой юный, милый, интересный шиллеровский герой…
Он встал, прошелся по комнате, опять сел…
– Это решено, я вижу, еще в Риме, – заговорила между тем Лина, – мне тогда ничего не сказали, и теперь…
– Зачем тебе сказывать! – злобно засмеялся князь Ларион. – В ее просвещенных понятиях ты – вещь, или… как бишь это говорит в «Гамлете» господин Гундуров? – «зверь без разума и чувства»…
– Дядя! – прервала его Лина, не подымая головы. – Я вас прошу не говорить мне ничего про maman…
– Ни про…
Он отрезал вдруг, каким-то сверхъестественным усилием заставил разом смолкнуть все, что в этот миг рвалось, резало и клокотало в его груди, глядя на эту опущенную, печальную, божественную головку, и тихо заговорил опять:
– Hélène, мне не нужно тебе говорить: твое счастие во сто раз дороже мне… моей никому не нужной жизни! – вырвалось у него опять с невольною горечью. – Скажи мне только: в настоящем случае рассчитываешь ли ты на мою поддержку?
Она отвечала не сейчас:
– Да, дядя! – и подняв на него глаза: – все, что от вас зависит, сделайте!
Он опять замолк, опять страшным усилием овладел собою…
– Hélène, – сказал он, – я требую полной откровенности. Иначе я не буду знать, как мне действовать.
Плечи ее дрогнули, она быстро отвернулась к окну.
– Анисьев не по тебе, – продолжал князь Ларион, – но… но есть… другой.
Она не отвечала.
– Я это предвидел… я хотел удалить его…
– Я знаю! – прошептала Лина.
– И это… это уже так сильно, Hélène?..
«Не спрашивайте!» – тоскливо сказали ее отуманившиеся глаза.
О, каким терзанием терзалось бедное сердце князя Лариона!..
Он имел еще силу усмехнуться, проговорить шутливым тоном:
– Значит, мне предстоят две задачи: одного выпроводить, другого выправить… Хорошо! Молись твоему Богу – а я сделаю, что могу!..
Он подошел к ней, подал ей руку… Она схватила ее, прижалась щекою к рукаву его и тихо заплакала…
Он наклонился, поцеловал ее в лоб, вышел… выбежал из ее комнаты и, дотащившись к себе, повалился на диван, как раздавленный…