– Cher comte, неужели вы уж нас покидаете? – томно заголосила княгиня Аглая, когда зашел он к ней проститься в гостиную.

– Дело! Надо! У меня винокурня сгорела! – говорил ей в ответ, подходя к ручке.

– По крайней мере, на возвратном пути, милый граф, дайте мне обещание приехать опять; вам по дороге, 3-го июня ma fille aura dix-neuf ans¹, – Лины рождение, – спохватилась она, – у нас спектакль… вы любите… Обещайтесь!..

– Третьего числа? Не помню… Шажков! Когда нам по маршруту мимо Сицкого проезжать!

– 6-го июня предполагается возвращение в Москву, – доложил чиновник, – только вы перед тем желали провести день в Ивановском…

– Не поеду и днем раньше из Нарцесова уеду! Милое дитя! – он отправился жать руки Лины в своих пухлых руках. – Хочу быть здесь на ваше рождение!.. Ну, прощайте, княгиня!

– Vous êtes si gentil… вы так милы! – голосила она, целуя его в щеку и подымаясь провожать его…

– Тут одна мещанка молоденькая из города – с просьбою к вашему сиятельству, – доложил Шажков.

Он выставил свою нижнюю губу вперед:

– Просьба? Все просьбы! О чем она просит?

– Муж ее выдал своей прежней… одной женщине, – запнулся чиновник, – два безденежные заемные письма на 800 рублей.

– Мошенники! – протянул граф. – Ну, теперь не имею время! – подумав ответил он. – Скажи, чтоб пришла, когда назад будем, третьего числа. Я разберу!..

– Не прикажете ли, ваше сиятельство, – с недоброю улыбочкой проговорил Шажков, – заняться до приезда вашего этим делом Чижевскому?..

– Чижевскому? – повторил удивленно его сиятельство. – Я его отпустил – к родным, на 28 дней?

– Он здесь, – с тою же улыбочкой объяснил тот.

– Да, cher comte, это я виновата, – вступилась княгиня, – он на пути заехал к нам, и я его удержала… il est si bon acteur²!..

– Где он? – граф сморщил брови.

Чижевский, бывший в другой комнате, вышел с несколько сконфуженным видом.

– Знает кошка, чье мясо съела! – запел граф полусурово, полуусмехаясь. – Зачем прячешься?..

– Я не прячусь, – с невольным смехом отвечал молодой человек.

– Я тебя отпустил к родным, а ты здесь! Отец ждет. Нехорошо!

– Я получил письмо, что отец уехал в Крым купаться в море, – поспешил объяснить Чижевский.

– Купаться? Это хорошо для здоровья! – одобрил граф. – А матушка?

– И она с ним уехала, – немилосердно солгал тот.

– Играешь здесь на театре? – уже совсем добродушно спросил старик. – Я посмотрю: не хорошо будешь играть – под арест!.. Возьми тут, у Шажкова, просьбу; одна мещанка подала; разбери, кого нужно, вызови к моему приезду, третьего числа!.. Ну, прощайте! – И он пошел опять жать руку дамам и лобызаться с князем Ларионом.

– Мимо проехало! – щелкнул пальцами за его спиною Чижевский, показывая в то же время язык Шажкову, который ненавидел его так же злобно и так же безпричинно, как Свищов ненавидел Гундурова…

– Шалунья! До свиданья! Приеду послушать, как поете! – отпускал тем временем старик Ольге Елпидифоровне, вызывающие глаза которой производили на него, по-видимому, некоторое впечатление.

Князь Ларион, проводив его до коляски, прошел прямо на половину своей невестки.

Она уже успела усесться в мягкие подушки дивана своего ситцевого кабинета и собиралась пить чай в компании Зяблина.

– Мне надо переговорить с вами! – коротко и резко проговорил князь, входя и останавливаясь посреди комнаты.

– Parlez, Larion³! – она подняла на него свои круглые глаза, изумленная и этим тоном, и еще более его посещением: он никогда еще до сих пор не заходил в ее покои.

– Я с вами желаю говорить! – подчеркнул он, ни на кого не глядя.

Зяблин поспешно встал со своего низкого кресла и вышел.

Княгиня почти испуганно глянула ему вслед.

– Я хотел вас спросить, – как только остались они вдвоем, начал князь Ларион, – брат ли я вашего покойного мужа, опекун ли я его детей, или нет?

– Mon Dieu, Larion, какие странные вопросы? – она растерянно заерзала в своих подушках. – Qui en doute⁴, что вы дядя и опекун Лины и Базиля?..

– Так как же это вы, – едва сдерживаясь, говорил он, – как же вы, потайно от меня, не предварив ни словом, прячась и лукавя как… – он чуть не сказал «как горничная», – порешили судьбу Hélène с этой интриганкой… и я узнаю это только теперь, чрез других?..

Она ужасно перепугалась.

– ^5-Je vous prie, Larion, не сердитесь! Мы с графиней Анисьевой, à Rome, говорили, c’est vrai… И я вам хотела тогда же сказать… Но она меня просила si instamment!.. я, говорит, боюсь, vôtre beau frère me déteste, не говорите ему теперь ничего… Она меня так просила, Larion, ne vous fâchez pas^-5! Я ее послушала…

– А Hélène! – вскрикнул князь. – Вы говорили с ней?..

– Ничего не говорила, Larion, je vous jure⁶! – с простодушнейшею уверенностью в том, что так и следовало ей поступить, ответила Аглая Константиновна.

Он с невыразимым презрением вскинул на нее глаза:

– Ведь вы же мать! Чего другого… но этого, – он ударил себя по груди, – можно же от вас требовать!.. Не видавши человека в глаза, не зная, кто, что он, вы ее, вашу дочь… такое существо, как Hélène, – голос его от волнения зазвенел неестественным звуком, – вы распоряжаетесь ею, как кулем муки, по вашему капризу, как бессловесным, у которого ни ума, ни воли своей нет…

Аглая вдруг ударилась в слезы.

– ^7-Mon Dieu, Larion, разве я не о ее счастии думаю? Какая еще может быть для нее партия лучше?.. Songez donc, кого он племянник! Et si bien en Conr. Une carrière… Он будет непременно министром аоес le temps, говорила мне всегда la comtesse sa mère à Rome^-7.

– Министром! – злобно засмеялся князь Ларион. – А если ей, Hélène, не министра нужно, а человека! Понимаете вы: че-ло-ве-ка!..

– Il sera bientôt général, Larion⁸! – томно вращая своими круглыми глазами, ответила она на это ему.

Точно в грудь она его чем-нибудь ткнула…

– «Она непроходимая!.. Бедный князь Михайло!» – невольно вспомнилась ему судьба покойного брата. – «Несчастная…»

Он не договорил мысленно последнего имени… О себе самом он уже и не думал…

– Вы его видели зимою, этого господина? – спросил он, насколько мог, хладнокровнее.

– Да, – отвечала она, еще всхлипывая, – он был у меня с письмом от своей матери… Его послали в Тамбов pour les recrues, vous savez⁹, за набором… Он уехал в тот же день тогда…

– И вы его теперь ждете? – князь Ларион горящими глазами глянул пристально на нее.

– Я ему говорила, что третьего июня рождение Лины… и что мы будем в Сицком…

– И он будет? – не дал ей договорить он.

– Я, право, не знаю, ^10-Larion… vous êtes si singulier, – принялась она опять плакать, – я с тех пор не имею никаких nouvelles… ни от него… ни от его матери, lu comtesse^-10…

Она безбожно лгала: с графиней Анисьевой она была в непрерывной переписке с Рима, а от сына ее, не далее как за два дня, получила из Симбирска письмо, в котором он отборнейшими французскими фразами извещал ее, что поручение его приходит к концу и что он, пользуясь ее любезным приглашением, льстит себя радостной надеждой явиться в Сицкое для изъявления ей своего глубокого почтения и преданности никак не позднее 2-го июня.

Князь Ларион и не сомневался, что она лгала. Но ему противно было говорить с ней, противно смотреть на ее жирное, тупое лицо… «И это мать ее!» – пронеслось у него в мысли…

Он повел плечами и вышел из комнаты.

Вбежавшая в нее почти вслед за ним Ольга Елпидифоровна застала свою покровительницу еще всю в слезах.

– Милочка моя, княгинюшка, голубушка, – вскрикнула она, кидаясь к ней на диван и принимаясь целовать ее, – что с вами, о чем вы плачете?

Та почувствовала вдруг неодолимую потребность рассказать ей, какая она обиженная, разогорченная, несчастная женщина.

– ^11-Larion m’a fait une scène affreuse, – et pourquoi? Потому что я хочу le bonheur de mon enfant^-11! – ныла она и терла себе глаза кружевным платком.

– За Лину! – тотчас же догадалась барышня и воспылала самым жадным любопытством узнать поводы «scène affreuse».

– Je vous dirai tout, petite¹², – сказала ей Аглая Константиновна, – только ты мне должна дать слово, что ты ни слова никому не скажешь!

Ольга стала креститься на угол, что никому, никому, пока жива, не выдаст этой тайны.

Княгиня передала ей все от начала, – как она познакомилась с графинею Анисьевой в Риме и та «влюбилась в Лину», и потом говорила ей о сыне, и как они обе нашли, что этот сын, ^13-«qui а tout pour lui и который непременно должен быть министром avec le temps», и ее дочь «feront un couple assorti», – и теперь вот Larion, «из злости к этой бедной comtesse Anissief», наговорил ей ужасов, и что она видит, что он противится «à un mariage aussi brillant» только потому, что она по просьбе графини, не сообщила ему до сих пор о их «projet d’alliance…»^-13

– Вы думаете потому, княгинюшка? – стремительно прервала ее на этом месте бойкая барышня под новым внезапным приливом той злости, которую внушал ей теперь князь Ларион. – Вы ошибаетесь: он и этому, и всякому другому projet de mariage¹⁴ Лины будет противиться!..

Княгиня воззрилась на нее недоумевая.

– Поверьте мне, я знаю! – закивала ей та. – Он ни на кого не согласится, он не желает, чтоб Лина вышла замуж!

Аглая Константиновна недоверчиво качнула головой:

– Olga, ça-c’est une bêtise¹⁵, что ты говоришь: я ведь знаю, Larion любит Лину…

– Еще бы! – хихикнула барышня. – Слишком любит!.. – Круглые глаза княгини растерянно заморгали: она не понимала…

– Он влюблен в нее! – скороговоркой, наклоняясь к ней, промолвила Ольга.

– Quelle horreur! Un oncle¹⁶! – так и взвизгнула Аглая.

– Княгинюшка, милая, – вскинулась, с своей стороны, барышня, страшно перепугавшись вдруг того, что только что сказала, и тех последствий, в которые могла вовлечь ее, по своей несомненной глупости, ее покровительница, – ради Бога! ради всего святого, чтоб никто, кроме вас, этого не знал!.. Вы понимаете, я бедная девушка… мой отец исправник, он зависит от графа, а князь его друг… А я только из преданности моей, из любви к вам…

Но безграничной глупости в русской натуре, как известно, не бывает; после первого взрыва целомудренного негодования княгиня Аглая смутно сообразила, что в чувстве такого человека, как князь Ларион, к такой девушке, как Лина, ^17-«il ne doit у avoir rien de scabreux», а если он, действительно, «un peu amoureux de sa nièce»^-17, то это может еще, пожалуй, как-нибудь послужить ей, Аглае, в пользу, если бы Larion вздумал и в самом деле упрямиться… Она поспешила успокоить барышню и, в свою очередь, крестилась на угол, что никому не передаст сообщенного ей, а Ольгу и отца ее никогда не оставит.

– ^18-Surtout si la chose reussit, – многозначительно напирала она, – он (то есть граф Анисьев) чрез своего дядю может доставить твоему отцу гораздо лучшее место: il ne sera plus ispravnik, ma chère, – on pourra le faire gouverneur dans une province éloignée^-18!..

Посреди этих излияний послышался легкий кашель, которым Зяблин счел нужным повестить о своем возвращении.

– Arrivez, arrivez¹⁹! – крикнула ему хозяйка, завидя его в дверях. – Мы одни с Ольгою.

– Его сиятельство давеча меня так бесцеремонно выпроводил… – с некоторою язвительностью усмехнулся «бригант», мягко пробираясь к ним, мимо всяких dos à dos²⁰ и низеньких causeuses²¹, которыми усеян был кабинет княгини.

– ²²-Oui, и после вас il m’a fait une scène affreuse^-22! – завздыхала она опять.

Зяблин опустился в кресло против нее, оперся подбородком на обе руки и погрузился своими воловьими глазами в ее бараньи глаза.

– Бедная! – проговорил он только, но вздохнул так, как мог вздыхать разве один байроновский Манфред²³ на своей скале.

– Ça, c’est un vrai ami, Olga²⁴! – томно проговорила княгиня, протягивая ему через столик с чаем свою жирную руку, которую Зяблин благоговейно принял обеими своими руками и принялся целовать палец за пальцем.

– ^25-Finissez, polisson! – игриво промолвила она и отдернула ее из-под его губ. – Он все знает давно quant à l’affaire de Rome, – кивнула она на него Ольге, – mais il est discret!.. И Larion об этом узнал теперь… Ему, верно, сказал граф, а тому, я теперь уверена, писал, vous savez… брат графини, – объясняла она Зяблину, – et Larion est furieux, почему я сама не пришла ему сказать тогда же, à Rome^-25…

– Мне кажется, – начал «бригант» своим напоминавшим о сдобном тесте голосом, – что судьба княжны прежде всего зависит от ее матери…

– ^26-Je crois bien! – воскликнула княгиня, – sa mère, qui l’a mise au monde^-26!

– A потому, – продолжал он, – я смею думать, что князь… что он не может требовать…

– Он ее дядя, – возразила она глубокомысленно, – ^27-son propre oncle, vous savez, и попечитель d’après la loi^-27…

– Дядя не отец, – еще мягче, и опуская глаза, проговорил Зяблин.

Она уперлась в него взглядом, как бы соображая что-то очень сложное.

– Вы знаете, Larion теперь в отставке, mais… il а toujours une grande position dans le monde²⁸! – пришла она к заключению.

Зяблин, проводивший дни свои в обществе этой умной женщины, привык к необыкновенным ходам ее мыслительного процесса.

– ^29-La position графа Анисьева, мне кажется, не уступит княжьей, – слегка усмехнулся он и глянул на нее из-под низу. Это значило: «при таком зяте нечего тебе будет бояться своего beau frère’a»^-29, – и Аглая тотчас же это поняла, и все лицо ее словно озарилось сиянием.

– Да, – воскликнула она, – у него будет ^30-une position superbe! Я поставлю его дом sur un pied anglais… Et la Cour viendra^-30! – даже задрожал ее голос.

«Неудавшийся бригант» уныло поднял на нее очи: «А меня на кого же ты покинешь!» – говорили они. А думал он в то же время следующее: «Главное, выдать скорее княжну замуж и спустить Лариона, а там увидим, как я тебя из Москвы выпущу!»

– Вы также, mon ami, вы также в Петербург переедете! – Аглая протянула ему опять руку свою через стол. – Et Olga aussi! Je vous prends avec moi, petite; vous n’êtes pas faite pour pourrir en province³¹…

– Княгинюшка, милая, я с вами готова на край света, – кинулась к ней та на шею; в глазах бойкой барышни так и замелькали гвардейские мундиры, богатые холостяки, завистливые институтские подруги и Двор, – Двор, куда он «могла попасть за голос…»

– Но, княгиня, – вдруг, среди упоения этими золотыми снами, припомнилась ей действительность, – если Лина… если ей не понравится этот граф и… может быть, кто-нибудь другой ей нравится?..

Аглая Константиновна окинула ее свысока взглядом, усмехнулась и внушительно проговорила:

– Этого я не боюсь. Lina est trop bien née pour cela³²!

Барышня прикусила себе губу – и осторожно замолчала…