Аглая Константиновна выскочила даже самолично на лестницу, когда в начале восьмого после обеда пришли ей сказать, что приехал ее деверь, а с ним и «господин доктор Овер». Она была польщена тем, что эта первая ^1-«célébrité médicale de Moscou» поспешила прискакать к ней в деревню по первому ее зову, и положила поэтому «être très aimable pour lui»… Ho более всего подмывало ee любопытство поскорее взглянуть на князя Лариона и, если не из его уст, то «à l’expression de sa figure» надеялась она узнать: «с чем» приехал он из Петербурга, какое окончательное решение принял он «relativement à sa position là-bas»^-1.

Ничего, разумеется, не прочла она относительно всего этого на его строгом, бледном и страшно осунувшемся, показалось только ей, лице. Князь сухо поклонился ей и даже не спросил о здоровье Лины (он почитал совершенно бесполезным обращаться к ней с таким вопросом), а, указывая на своего спутника, сказал первым словом:

– Мы с Москвы ничего не ели, и Александр Иванович, я уверен, умирает с голода. Дадите ли вы ему скорее пообедать?

Vittorio, выбежавший в сени встречать приехавших, поспешил ответить, что князя ждут второй день, и обед будет «servi à la minute»².

Княгиня повела сама пожелавшего привести себя несколько в порядок после дороги Овера в одну из комнат для гостей в бельэтаже, рассказывая ему по пути о ^3-«fâcheux accident», случившемся с ее дочерью, но более всего о том, какую «secousse» произвел этот «accident» на ее собственную персону, на ее «système neveux», причем объявила, что она была всегда «d’une nature de sensitive»^-3, которую, вероятно, и «имела несчастие передать дочери».

Умные глаза доктора так и запрыгали от пронявшего его внутреннего смеха. Он глянул искоса на эту расплывшуюся бабищу, сентиментально ворочавшую своими глупыми круглыми зрачками и, обернув парик, проговорил насколько мог серьезно:

– Я бы этого никогда не подумал, ввиду вашей цветущей наружности, княгиня… А, впрочем, les apparences sont trompeuses, – même pour un médecin⁴, – примолвил он тут же с любезностью бывалого светского практиканта.

Князь Ларион между тем прямо поднялся в верхний этаж.

Лина, которую Глаша прибежала известить о его приезде, выслала ее просить скорее к себе старика-смотрителя, которого все так же продолжала не отпускать от себя и который, с своей стороны, с чувством какого-то болезненного блаженства в душе, исправлял при ней должность сиделки. Он все утро сегодня провел за чтением ей «Ундины», к великому обоих их наслаждению.

Князь не видал его никогда до этой минуты, но, взглянув в лицо старого романтика, – в это доброе, открытое лицо, с ворохом седых волос, разлетавшихся во все стороны, и большими юношескими глазами, в которых говорила какая-то совершенно детская чистота и впечатлительность, – он сразу понял то внутреннее душевное родство, которое должно было сказаться этому простому старику и этой девушке, так далеко поставленным друг от друга на общественной лестнице, с первой же минуты знакомства их друг с другом. То, что для Аглаи Константиновны могло само собою быть объясняемым единственно, как «caprice de malade», принимало совсем иное значение в глазах князя Лариона: он прозревал за этим ту тоскливую потребность страждущего существа в другом, близком ему по духу существе, в котором уверено было бы оно найти необходимые ему в эту минуту нежность, опору, покровительство… Больная Лина, – говорил себе князь, – инстинктивно ограждала себя опорой и нежностью этого старика «с улицы» от тупого и назойливого бессердечия родной матери…

– Племянница моя очень полюбила вас, я слышал, – сказал он, пожимая Юшкову руку. – Я очень рад этому… Не говорю благодарю, потому что за такие вещи не благодарят…

– За что благодарность, ваше сиятельство! – возразил тот восторженным и дрожащим голосом. – За то, что допустили послужить ангелу небесному!..

– Так можно к ней теперь? – спросил князь.

– Пожалуйте, просит вас.

Она встала со своего кресла и пошла навстречу дяде, как только его увидела. Он поспешил к ней, обнял ее голову обеими руками, прильнул губами к ее золотистым волосам…

– Садись, садись! – поспешно заговорил он, отводя ее опять на место. – Ты еще слаба…

– Нет, дядя, нет, я гораздо лучше себя чувствую сегодня.

Он сел против нее, уткнувшись руками в колени, с невыразимым восхищением и мучительною тоской воззрясь в черты ее лица. Никогда еще такою красотой не исполнены были эти черты… но это была какая-то никогда еще им не виданная, пугавшая его красота.

Он чрезмерным усилием заставил себя улыбнуться, заставил свой голос зазвучать ровным, обычным звуком:

– И болеть совсем не нужно было, – начал он, – я тебе привез очень хорошие вести.

– Да, дядя?.. Я была уверена! – промолвила она тут же.

– Ты была уверена, что я не допущу несправедливости, что это могло случиться только в моем отсутствии? – спросил он в объяснение себе ее восклицания.

– Да… и так, – отвечала она, слегка сжимая брови и как бы спрашивая теперь себя сама, откуда могло явиться у нее это убеждение.

– «И так»? – повторил он, вызывая новую улыбку на свои уста. – Так отчего же ты так испугалась, лишилась чувств?

– Нет, это после… со мною сделалось, – молвила Лина.

– Что «после»?

– Я, право, не умею вам это объяснить, дядя (она, в свою очередь, теперь старалась улыбнуться), – будто что-то раскрывается предо мною, говорит вперед… Так странно…

И она провела себе рукою по лицу.

– А если так, – поспешил заговорить опять князь Ларион, заговорить свою тревогу, – то подсказывает ли тебе это что-то, что испытания твои близятся к концу?..

Внезапный румянец заиграл на ее щеках.

– Что хотите вы сказать, дядя?

– А то, что после того, что было с тобою теперь, Аглая Константиновна сама поймет, надеюсь, что вещи не могут оставаться в том положении, в каком они стояли до сих пор, что дальнейшее ее упорство было бы преступлением… Это скажет ей и Овер, которого она выписала для тебя; я всю дорогу стимулировал его в этом смысле… Повторяю, испытания твои кончены! Все оказалось фальшивою тревогой. За Сергеем Михайловичем послано вдогонку; никакой ссылки нет и не будет; он во Владимире, и господин Ашанин, поскакавший с своей стороны за ним, обещал привезти его домой в Сашино послезавтра. Софье Ивановне Переверзиной я сегодня же отправил в Петербург эстафету! Мы встретились с нею на дороге и условились: она тотчас же выедет, получив мое письмо. Чрез несколько дней ты их увидишь здесь… увидишь его на правах жениха твоего, Hélène, – промолвил князь невольно дрогнувшим голосом.

Она откинулась вдруг в спинку своего кресла и поднесла руку к глазам.

– О, если бы это раньше, раньше! – вырвалось у нее мучительным стоном.

– Hélène, друг мой, что с тобою? – вскрикнул он, помертвев.

Она не отвечала, но из-под этой тонкой, прозрачной руки, прикрывавшей глаза ее, поток слез двойным ручьем покатился и закапал на легкие сборки корсажа ее летнего платья.

Князь Ларион стоял пред нею, бессильный сказать слово.

А Лина как-то вдруг собралась, совладала с собою, отерла глаза платком и, глядя на него уже с улыбкой на бледных губах, схватила его руку:

– Дядя, милый, простите!.. Я еще слаба, нервна… я печалю вас, когда мне следует так благодарить вас… Вы говорите, вы привезли доктора, – поспешно промолвила она, – я очень рада, дядя, пусть он вылечит меня скорее, скорее, если может.