Пообедав наскоро в обществе князя Лариона, который от обнимавшего его внутреннего волнения едва прикасался к подаваемым им блюдам, знаменитый московский врач просил провести его к княжне.

– Я желал бы, чтобы вы мне позволили остаться наедине с больною, – сказал он Аглае Константиновне, которая почитала теперь нужным не отставать от него и свидетельствовать ему своими охами и сентиментальным ворочаньем глаз о своей нежности к дочери и тревоге за нее, – присутствие домашних всегда невольно отвлекает и врача, и пациента и мешает им сосредоточиться настолько, насколько это требуется в данном случае.

– ^1-Vous êtes un prince de la science, comme on dit, monsieur Auvert, – отпустила Аглая, любезно усмехаясь, – et puis vous êtes un homme si comme il faut; il ne peut y avoir rien de mauvais que vous restiez seul avec ma fille^-1.

Овер слегка закусил губу и обменялся с князем Ларионом быстрым, говорящим взглядом.

– Пойдемте, Александр Иванович, – сказал ему тот, вставая.

– Вот, Hélène, кто поможет тебе обрадовать всех, кто тебя любит, скорейшим исцелением, – молвил он, вводя его в комнату племянницы, – ты Александра Ивановича не раз видела у меня зимой, и страшным он тебе, вероятно, не покажется.

– ^2-Non, non, – воскликнул Овер, смеясь, – je me flatte de n’avoir jamais fait l’effet d’un Croquemitaine à mes belles malades^-2… Что это с вами случилось, милая княжна? – заговорил он, садясь против нее и беря ее за руку, – не надо себя так дурно вести!..

Он как бы беззаботно улыбался, зорко в то же время глядя на нее и собирая в мысли все болезненные подробности, улавливаемые им в ее наружности.

Она тоже чуть невесело улыбнулась и все, между тем, угадывала, все понимала.

– Я дурная, я знаю, – говорила она, – и совсем не так веду себя, как следует…

– Александр Иванович хорошенько побранит тебя за это, и, чтобы не мешать ему, я ухожу, – в свою очередь, тоном шутки сказал князь, выходя за двери кабинета, с каким-то невыносимо ноющим чувством тоски и чуть не злости на ту никого не обманывавшую комедию, которую разыгрывали они сейчас все трое.

Он прошел в бывшую комнату Надежды Федоровны, куда ранее его удалился старик-смотритель, и сидел теперь у окна, воззрясь вдаль, в сад, залитый в эту минуту багрянцем вечерней зари, и так всецело погруженный в это зрелище, что и не заметил, не слыхал шагов входившего князя. Он вполголоса бормотал что-то про себя.

Князь Ларион опустился на стул в глубине комнаты, машинально прислушиваясь. Старик читал старинные стихи Жуковского:

– «Там!» — громко повторил князь Ларион, в порыве неудержимого раздражения, – что мы знаем об этом! Мы знаем только, что здесь от нас уходит безвозвратно неповинная жизнь…

Старик быстро обернулся на звук этого голоса… Юношеские глаза его загорелись каким-то вдохновенным пламенем. Он вытянул руку, указывая на пламеневшее в огнях заката небо:

– Как это вечное солнце угасает здесь, чтобы загореться лучезарно над другим миром… И не каким-нибудь отцом Церкви сделано это превосходное сравнение: «великий язычник» Гёте[61] нашел его, ваше сиятельство!..

Он вдруг разом смутился и замолк, отвернувшись лицом к раскрытому окну… Смутился словно за ним и князь, нахмурился и опустил голову… Оба они бессознательно, против воли, вымолвили громко то, чего внутренно допустить никто еще из них не хотел, против чего возмущались они оба душой, как бы против какого-то неслыханного, невозможного, недопустимого насилия… Обоим им словно страшно стало от этих, Бог весть как, вырвавшихся у них слов.

Так просидели они долго, молча и не глядя друг на друга, пока не раздались в коридоре шаги выходившего от княжны Овера.

Князь поспешно встал и пошел ему навстречу.

– Зайдемте сюда, Александр Иванович, – сказал он, вводя его в ту же комнату Надежды Федоровны. – Ну, что? – примолвил он с усилием.

Тот вскинул на него на миг свои проницательные глаза.

– Прямой опасности в настоящую минуту я не вижу, – начал он, помолчав, – в особенности, если никакого повода к новой коммоции⁵ не будет ей дано извне, моральными опять-таки причинами… Но в полости сердца не ладно, не ладно! – повторил он, хмурясь. – Скрывать от себя этого нельзя…

– И ваша медицина не имеет против этого средств? – невольным упреком зазвучал голос князя Лариона.

Опытный и умный московский практикант только плечом дернул:

– Eh, mon cher prince, la chirurgie c’est quelque chose, – la medicine ce n’est rien⁶!..[62] Надежды в настоящем случае надо возлагать не на нас, эскулапов, а на молодость пациентки… Молодость – необыкновенный врач и производит иногда совершенно невероятные целения. Молодость и счастие, – добавил он, – отсутствие душевных забот, страданий…

– Вы, надеюсь, не забудете это сказать моей невестке? – молвил князь Ларион.

– Непременно, непременно и сейчас же!..

Он направился к двери.

– А насчет гигиены княжны не будет никаких предписаний? – вскинувшись с места за уходившим, спросил смотритель, жадно прислушивавшийся все время к разговору.

Овер с некоторым недоумением посмотрел на него.

– Господин Юшков, – поспешил назвать его князь Ларион, – о котором я уже имел случай говорить вам.

– Ах, да, и княжна сейчас тоже говорила мне… Вы привели ее в чувство и внушаете ей большое доверие. Это очень хорошо и всегда полезно больному…

Он взял старика под руку и повел его по коридору, сообщая ему о том, что предписано было им Лине.

Отпустив его с этим к ней, Овер обратился к князю.

– У нее какая-то удивительная, необыкновенная красота, у вашей племянницы… La beauté d’une inspirée⁷, – сказал он в объяснение своей мысли.

– Это меня пугает, – глухо проговорил князь Ларион, – у нее какие-то прозрения, что-то вроде галлюцинаций…

– В этих болезнях явление это довольно обычно, – сказал Овер, – нервная система делается особенно восприимчивою, чуткою и…

– Да, это я так и понял, – перебил его князь, видимо обрадованный этим объяснением. – Я еще одного боюсь, Александр Иваныч, – заговорил он через миг опять, – первого свидания ее с молодым человеком… Не произведет ли это опять на нее коммоции, как вы говорите?

– Вы предварили ее, что она его увидит?

– Да, я ей сказал.

– Хорошо сделали… А когда он приедет, надо будет опять приготовить ее к этому, дать ей время освоиться с мыслью, что она его увидит сейчас. Я надеюсь, что сойдет совершенно благополучно… Сколько мне известно, по крайней мере, счастие никого не убивало! – засмеялся он в заключение, спускаясь по лестнице с князем в бельэтаж.

Аглая Константиновна ждала их в своих внутренних апартаментах. Зяблин, увидев входивших, тотчас же исчез (он постоянно, когда только мог, избегал находиться в обществе князя Лариона).

– Eh bien, cher docteur⁸? – заголосила она, идя навстречу Оверу.

– Eh bien, princesse⁹, – начал он с-оника, – ваша дочь страдает серьезно сердцем, а чтоб избежать могущих произойти от этого… весьма печальных последствий, надо прежде всего устранить те моральные причины, которые вызвали, например, ее третьягодняшний припадок… Я не имею права вмешиваться в семейные дела и тайны, но почитаю своим долгом медика предупредить вас, что исцеление княжны можно ожидать единственно тогда, quand elle se sentira moralement satisfaite et heureuse¹⁰, – примолвил он для большого эффекта на нее по-французски.

Аглая растерянно захлопала глазами.

– Mais, mon Dieu! cher docteur, je ne pense qu’a son bonheur¹¹! – слезливо пролепетала она, испуганно косясь в то же время на князя Лариона, безмолвно стоявшего против нее и глядевшего на нее неотступным, прожигавшим ее взглядом.

– Я не сомневаюсь в этом, княгиня, – возразил Овер со всею свойственною ему светскою любезностью, – как и не сомневаюсь в том, что вы для счастия вашей дочери желаете того же самого, чего и она желает… В противном случае, повторяю, ни за что поручиться нельзя!

– Mais il faut la traiter contre son mal, cher monsieur Auvert¹²! – испуганно вскрикнула на это умная маменька. – Я знаю, что вы сами не можете ^13-à cette distance, mais je vous supplie прислать нам из Москвы хорошего доктора, который все время был бы при ней… Je ne me fie pas du tout à ce vieux monsieur, которого Бог знает откуда взяли, et dont ma fille s’est engouée^-13…

Глупость этой женщины начинала раздражать Овера.

– Об этом мы уже уговорились с князем, beau-frère’ом вашим, – перебил он ее, – завтра же я вам вышлю из Москвы одного из моих ассистентов, даровитого и уже опытного молодого человека… Но я должен вам сказать еще раз, княгиня, что ни он, ни я, никакой врач в мире не в силах принести ей пользы, если прежде всего не будут отстранены те моральные поводы, которые привели дочь вашу к настоящему ее состоянию… Еще такой обморок – и ничто уже, пожалуй, не будет в состоянии вернуть ее к жизни, предваряю вас! Если ее домашним угодно принять на себя ответственность за такой исход дела, воля их, но медицина во всяком случае умывает себе в этом руки!..

Он сухо поклонился ей и обратился к князю Лариону:

– А за сим позвольте, любезный князь, напомнить вам ваше обещание отпустить меня, как только минует во мне надобность… Я бы хотел хоть к раннему утру завтра вернуться в Москву, чтобы не опоздать к приему больных…

– Я велел уже запрягать, – ответил тот, – пойдемте ко мне пока.

Овер еще раз поклонился княгине, которая была до того поражена тем, что выслушала от него, что не в состоянии была вымолвить слова и только руку протянула ему с места на прощанье, между тем как от испытанного ею ужаса крупные капли испарины выступили изо всех пор ее жирного и тупого лица, – и вышел с князем Ларионом.

Аглая долго не могла прийти в себя. В первый раз сознавала она себя притиснутою к стене, лишенною всех тех средств обойти, солгать, обмануть, которыми орудовала она до сих пор в борьбе ее с чувством дочери и авторитетом ненавистного ей деверя, и надеялась в будущем достигнуть «полного исполнения желаний»… Этот московский «prince de la science», которого «все там знают» и который «будет всем там об этом рассказывать», – он прямо сказал ей теперь, что за всякие «печальные последствия», которые могут быть с Линой, «ответственность должна лежать на ее домашних»… «Домашние – ^14-c’est moi, – рассуждала Аглая, – parceque Larion et Lina ne font qu’un!..» Она, конечно, жалела о болезни дочери и боялась за нее, но слово «ответственность» более всего пугало ее. «On dira des horreurs de moi en cas d’accident, que Dieu nous en préserve!» – с ужасом повторяла она мысленно. Да, но тогда «la comtesse, le jeune comte qui а tout pour lui l’oncle premier favori, la Cour où Lina serait si bien»^-14, – все эти заветные планы ее и лучшие мечты, все это надо было забыть, вычеркнуть, признать поконченным, погибшим навсегда. Вместо Петербурга, с его Двором и гранмондом, «се trou de Moscou»; вместо «jeune comte», – un petit monsieur de rien du tout»; вместо того чтобы попасть в министерши un jour, дочери ее предстоит сделаться «Frau Professorin, comme on dit en Allemagne!» О, позор! o, горе неисходное!.. Сердце благородной дочери целовальника Раскаталова обливалось кровью, думая об этом.

^15-«Que faire, mon Dieu, que faire?» – повторяла она себе, мечась по дивану своего ситцевого кабинета и не находя себе на нем места. Если бы только она могла надеяться, что Лина скоро выздоровеет… Но нет, «prince de la science» ей прямо сказал, что выздоровление Лины зависит от удовлетворения ее желаний, «c’est à dire de son mariage avec ce petit monsieur», перевела это на реальный язык свой Аглая. А, впрочем, осенила ее вдруг одна из тех счастливых мыслей, с образчиками которых не раз уже встречался читатель в течение этого длинного повествования, – «si се monsieur Auvert exagérait… et mentait même, pour faire plaisir à mon cher beau-frère?»^-15…

И вслед за счастливою мыслью уже целый план действий начинал созидаться в многодумной голове ее. Она прежде всего «привлечет на свою сторону» того доктора, которого Овер должен прислать им из Москвы; она «обещает ему mille roubles», чтоб он сказал ей только «La vraie vérit黹⁶ насчет здоровья Лины; даст ему «еще другие mille», если он обещает вылечить ее независимо от всех тех «causes morales dont parle ce monsieur Auvert¹⁷ в угоду князю Лариону»… Что касается этого «petit monsieur», в которого Лина «а eu malheur¹⁸ влюбиться», то она про него ни слова не будет говорить «pour ne pas aggraver l’état de la malade»¹⁹. Ho ведь он сослан в дальние страны, «откуда его скоро не выпустят», и потому бояться его в настоящую минуту нечего, а пока он еще вернется, Лина успеет выздороветь «et deviendra plus raisonnable²⁰, надо надеяться»…

Остановившись на таком мудром соображении, Аглая облегчила себя вздохом полною грудью и, отложив веер, которым все время лихорадочно обмахивала свое вспотевшее лицо, схватила со стола колокольчик и зазвонила.

– Попросить сейчас ко мне Евгения Вла… – обратилась она было к показавшемуся в дверях камердинеру и не договорила.

– А я вас осмелюсь попросить отложить это на полчаса! – молвил, входя, на эти слова князь Ларион.

Финоген тотчас же исчез. Аглая Константинова ёрзнула пугливо на своем диване, предчувствуя «une scène affreuse»…

Князь остановился пред нею.

– Вы слышали, что сказал доктор, – тихо и медленно проговорил он.

– Да, Larion, certainement²¹, я слышала…

– И что же полагаете вы теперь делать?

– Mon Dieu, Larion, – залепетала она, – я право не знаю… но я думаю ^22-qu’il exagère beaucoup, и особенно quant aux causes du mal^-22. Вы помните, что у Лины были такие же припадки в Ницце…

– Вызванные совершенно однородными причинами, – досказал князь Ларион, – то есть такими же «моральными» страданиями, тоской по умершем отце… Впрочем, если вам не достаточно авторитета Овера, никто вам не мешает выписать сюда на консультацию хоть целый медицинский факультет из Москвы. Я же вполне доверяю его словам, и стоит только взглянуть на Hélène, чтоб убедиться, насколько они верны. А так как вы слышали, какими средствами можно способствовать ее исцелению, то, предваряю вас, я и сообщил Hélène, что она через несколько дней увидится с молодым человеком… которого она любит, – как бы с некоторым усилием договорил он.

Аглая так и вспрыгнула.

– Mais il est exilé, се jeune homme²³! – визгнула она, расширив вопросительно и растерянно зрачки, устремленные на деверя.

Он усмехнулся презрительно и желчно.

– Да, вы на это надеялись, кажется, и ваши петербургские друзья устроили эту штуку так, что невинного человека чуть было в самом деле не отправили в Азию… Но мы все же не Турция, слава Богу, и произволу есть мера! Гундурова послали воротить, и он будет у себя завтра или послезавтра… И благо, что этим кончилось! – вскрикнул раздраженным голосом князь Ларион. – Потому иначе я твердо положил вернуться тотчас же в Петербург и поднять там такую историю, от которой им не сдобровать бы, как они ни почитают себя сильными!..

Аглая, усиленно и трепетно дыша, так и прижалась в угол своего дивана.

«Il est revenu plus fort que jamais en Cour, Larion²⁴!» – объяснила она себе тотчас же мысленно владычный и решительный тон этой выходки.

Князь прошелся раза два по комнате и, подходя опять к ней, заговорил уже более спокойно, но с тою же решительностью выражения:

– Вы видите из этого, что вам предстоит теперь одно из двух: или согласиться на желания вашей дочери, или принять на себя окончательно ответственность за… за ее смерть. Выбирайте!

Нежная маменька замахала неистово руками, кинулась лицом вниз в свои подушки и зарыдала во всю глотку:

– Делайте, что хотите! Je suis la plus malheureuse des mères²⁵!..

Князь Ларион глянул на нее с невыразимою ненавистью:

– Вот как раз для вас время теперь посылать за вашим утешителем! – словно выронил он из уст, повернулся и вышел.