– Когда вы приехали? – спросил князь Ларион, когда Ашанин передал ему в общих чертах все, что могло быть ему лично известно из того, что мы, по нашему праву повествователя, имели возможность представить читателю в подробном изложении.

– Вчера вечером.

– У Овера были?

– Был. Он уже лег спать, но я настоял, чтобы ему было передано о моем поручении. Он велел мне ответить, что сегодня у него какая-то серьезная операция и что он решительно ехать не может.

Князь поднялся с места.

– Я его уговорю. Застану ли я его теперь дома, как вы думаете?

– Нет, – вспомнил Ашанин, – мне сказали у него, что операцию он делает в десятом часу в Екатерининской больнице. Он должен быть там теперь.

– Хотите вы поехать со мною?

– Я весь к вашим услугам, князь!

Операция была благополучно окончена, и Александр Иванович Овер, московская знаменитость тех времен, в вицмундире, застегнутом на две пуговицы, в темном паричке с хохолком на правом боку и с высоко и тесно повязанным черным галстуком, на который твердо опиралось его еще замечательно красивое, оголенное, с живыми, проницательными черными глазами, лицо, стоял в сенях Екатерининской больницы, торопливо передавая своему ассистенту последние инструкции относительно оперированного субъекта, в ожидании своей выезжавшей со двора кареты, когда в эти сени вошли князь Ларион Шастунов и его молодой спутник.

– Как я рад, что застаю еще вас здесь, Александр Иванович! – молвил князь, поспешно подходя к нему и подавая ему руку (они были лично знакомы, и знаменитый практикант пользовал князя зимой от какого-то подагрического припадка).

– И я рад видеть вас, князь, – ответил тот, – хотя заранее могу сказать, – примолвил он, с улыбкой глядя на Ашанина, – что вы намерены потребовать от меня того, что я в настоящую минуту не нахожу никакой возможности исполнить.

– И все-таки исполните, – быстро возразил князь Ларион, – когда я вам скажу, что я твердо решился не отставать от вас, обратиться в вашу тень, ждать вас у всех дверей, мешать вам есть, пить, спать, пока вы не поедете со мною!

Несмотря на полушуточную форму этих слов, Овер был поражен глубокою страстностью настояния, сквозившего сквозь них. Он понял, что действительно этот человек от него не отстанет. Он провел машинально рукой по хохолку своего парика и пристально взглянул на князя.

– Разве ваша невестка так больна? – спросил он.

– Кто вам говорит про мою невестку! – вскрикнул, весь даже покраснев, князь Ларион. – Дело идет о моей племяннице, которую вы видели, о которой я говорил вам зимой…

– Oh, pardon, cher prince, pardon! – Я не понял! Я уж совсем засыпал вчера, когда мне пришли сказать, что они (он указал на Ашанина, которого знал, как знала его вся Москва) приехали приглашать меня. Не расслышал я, или мне переврал человек, но понял я так, что зовет княгиня Шастунова, то есть для себя. Что с ней может случиться – грибков разве обкушалась… Из-за этого скакать, оставляя серьезно больных пациентов… А вы говорите княжна, племянница ваша?.. Une adorable créature¹! – вырвалось при этом из уст Овера, принадлежавшего к числу горячих поклонников женской красоты. – Да, я помню, вы мне говорили: она страдает сердцем? Что же было с нею теперь?

– Я вам все это расскажу подробно дорогой, а до тех пор примите мое честное слово, что случай серьезный… вопрос о жизни и смерти, быть может…

Голос князя Лариона болезненно задрожал.

Овер сочувственно повел на него своими живыми темными глазами.

– Далеко это ехать к вам? – молвил он, помолчав.

– К ночи вы будете дома в Москве.

– Я живу на даче в Кунцове; думал, признаюсь вам, поотдохнуть сегодня in’s Grüne²… Но делать нечего: для такого прелестного создания, как ваша племянница, готов пожертвовать этим днем… Когда ж ехать?

– Сейчас же, если можете!

– Нет! Мне еще надо отсюда к одному тяжелому больному… Через час, если хотите, – сказал он, взглянув на часы, – надо же и домой заехать… Я приеду к вам. Все там же, на Покровке?

– Нет, я только что из Петербурга и остановился в Дрездене, рассчитывая сейчас же ехать в деревню.

– Тем лучше, мне туда ближе.

– Так я буду ждать вас наверное?

– Наверное!

Они подали руки друг другу и разъехались.

– А теперь вот что, – сказал князь Ашанину, садясь в коляску, – я сейчас напишу Софье Ивановне Переверзиной в Петербург, а вы потрудитесь свезти это письмо на почту и немедленно отправить его туда эстафетой. Она ждет его и несомненно тотчас же вернется, когда получит… За вашим приятелем Гундуровым граф уже распорядился послать этого толстяка, исправника нашего бывшего. Он в настоящую минуту ускакал даже, вероятно. Но весьма было бы важно знать, где он его может нагнать, и когда, следовательно, можно рассчитывать, что Сергей Михайлович будет в своем Сашине… Раз уже вы принимаете такое живое участие… во всем этом деле, вам необходимо было бы следить за минутой его возвращения и…

– Я лучше сделаю, князь, – прервал его Ашанин, – я сам поскачу к нему. Он во Владимире и ждет письма от меня именно об этом… о княжне… Я передам ему все и привезу… Через два дня мы будем с ним в Сашине. Мне теперь фельдъегерская служба нипочем! – добавил он с невольною вспышкой обычной своей веселости.

Князь кивнул одобрительно головой.

– Это хорошо, но вы должны дать мне честное слово, что вы не допустите приятеля вашего приехать в Сицкое ранее, чем вы или он известите меня о возвращении его в Сашино и не получите от меня разрешения приезжать… Вы понимаете, что… для Hélène каждое волнение, каждая неожиданность могут иметь…

Голос его оборвался.

– Даю вам в этом за него честное слово, князь! – молвил глубоко тронутый молодой человек. – Моего вам не нужно.

Они вернулись в гостиницу.

Князь Ларион потребовал свой портфель и уселся за письмо к Софье Ивановне. Он запечатал его и передал Ашанину вместе с деньгами на эстафету.

– До свидания, – сказал он и как бы через силу примолвил, – дай Бог при лучших обстоятельствах!..

Ашанин поспешил уйти.

– Извозчик! – крикнул он, выбегая на крыльцо и вытаскивая на ходу из кармана бумажник, чтоб уложить в него письмо и деньги князя. – А у самого-то сколько у меня осталось? – пришло ему в эту минуту в голову.

Он развернул бумажник: в нем оказывались одна трехрублевая и две рублевые бумажки.

«С этим до Владимира не доскачешь!» – сказал он себе, вытягивая губы кружочком.

Он на миг задумался и тут же рассмеялся этому думанью:

– На Кузнецкий Мост! – закомандовал он, садясь на извозчика.

На Кузнецком Мосту он велел остановиться у входа в знакомый ему магазин золотых изделий. Он вошел в него и направился к конторке, за которою хозяин записывал что-то в свою книгу.

– Можете ли вы дать мне двадцать пять рублей на два дня под залог вот этого? – сказал он ему, отстегивая от жилетной пуговицы часовую цепочку и передавая ее с часами через решетку.

Ювелир, у которого наш Дон-Жуан приобретал не раз всякие колечки и браслетцы для своих Эльвир и Церлин, повел на него глазами, улыбнулся и, приподняв доску своей конторки, вынул оттуда серенькую и протянул ему.

– Извольте-с, а часики уж при себе оставьте, пригодятся.

– Ну и спасибо вам! – расхохотался красавец, пожал ему руку и, выбежав из магазина, вскочил на своего извозчика.

– В почтамт, и полтинник на водку, если хорошо поедешь!

Через час он скакал в перекладной по дороге к Троице. Фельдъегерская служба действительно была для него теперь обычным делом…