Князь Ларион остановился в гостинице Дрезден, в двух шагах от казенного дома, в котором жил граф. Переходя от него через площадь, он заметил, что к крыльцу гостиницы подъехали дрожки с каким-то сидевшим в них молодым человеком в серой шляпе на кудрявых черных волосах, облик которого показался ему знакомым. Обменявшись какими-то словами со стоявшим на крыльце швейцаром, молодой человек быстро обернул голову, увидал князя и, спрыгнув с дрожек, побежал к нему навстречу.

Князь узнал Ашанина.

– Я к вам, ваше сиятельство, – начал тот каким-то смущенным, показалось князю, голосом, – я сейчас был у вас на дому и застал вашего камердинера; он сказал мне, что вы остановились здесь… Я из Сицкого…

– Что там? – поспешно спросил князь Ларион, глядя на него тревожным взглядом.

– Вы теперь к себе? – молвил вместо ответа Ашанин.

– Да.

– Так позвольте зайти к вам; я вам все расскажу…

– Пойдемте!..

– Недобрые вести, а? – с судорожным подергиванием губ проговорил князь, едва вошли они в его нумер.

– Бог даст, ничего не будет, – молвил молодой человек, – она пришла в себя…

– Она, Hélène? – прервал его князь Ларион, воззрясь ему прямо в лицо.

– Да…

– Она узнала, что… вашего приятеля отправили в Оренбург?

– Именно!..

– Я сейчас от графа. Гундурова послано вернуть обратно. Все это кончилось ничем… Но что случилось, рассказывайте! Я встретился на дороге с Софьей Ивановной Переверзиной. Она передала мне, что писала к Hélène, и письмо вы послали с приятелем вашим, господином Вальковским.

– И этого я простить себе не могу, князь! – вскликнул Ашанин, с отчаянием схватывая себя за голову. – Я полагал лучше сделать, вышло не в пример хуже. Его княгиня Аглая Константиновна принялась допрашивать, он не сумел найтись, сконфузился и бухнул об этом прямо при княжне…

– Как это было и что произошло затем? – обрывисто спрашивал князь Ларион.

Ашанин передал ему все, что он знал об этом по рассказу очевидца происшествия Зяблина. Княжна упала в обморок, из которого ни одно из употребленных затем домашних средств не могло ее вывести. Она лежала с судорожно сжатыми конечностями, полуоткрытые глаза глядели недвижно, как у восковых фигур, и только учащенное, но чрезвычайно слабое биение сердца свидетельствовало, что жизнь еще не совсем ее покинула. В этом каталептическом состоянии застали ее Ашанин и привезенный им с собою старик-смотритель, прискакавшие в Сицкое в седьмом часу вечера, то есть восемь часов после первого момента обморока. В доме все потеряли голову. Вальковский ускакал за доктором. Княгиня в ожидании его лежала пластом у себя на диване и голосила во все горло: «Ma fille est morte, je n’ai plus de fille»¹, не умеет ничего придумать лучшего и приличнейшего в эту минуту. В лад барыне шел вой и стон женской дворни с верху до низа дома… Юшков, импровизированный доктор, велел принести теплой воды и льду: в воду погрузили руки и ноги княжны, а лед приложили в пузыре к темени. Минут через двадцать конечности отошли, а вскоре за тем княжна пришла в себя. Она открыла глаза, но весьма долго как бы никого не узнавала и глядела на всех недоумевающим взглядом. На вопросы матери она не отвечала и, по-видимому, не понимала их… Ее до того времени успели только, подняв с полу, перенести на ближайший диван ситцевого кабинета княгини, подложив ей подушку под голову и распустив шнуровку ее корсета. Ей было, видимо, неловко на этом коротком и узком диване. Княгиня отдала приказание принести сверху ее кровать с постелью, говоря при этом, что желает, «чтобы дочь ее осталась тут, поближе к ней»… Больная вдруг застонала, и на лице ее изобразилось страдание, но говорить была она еще не в состоянии. Когда же принесена была кровать, и ее уложили на нее, она через силу прошептала: «домой, до»… «Тебе будет лучше здесь, chère enfant, – старалась ее уверить мать, – я за тобой ходить буду». Она чуть-чуть задвигала головой, и слезы закапали из ее глаз. Старик-смотритель заметил шепотом Аглае Константиновне, что «желания и даже прихоти больных должны быть вообще исполняемы», и что в настоящем случае было бы даже и весьма опасно противоречить им. Он подошел к княжне и, наклонившись к ней, спросил, желает ли она, чтобы перенесли ее в ее спальню. Она чуть-чуть улыбнулась, приподняв на него глаза с удивленным и довольным видом, и поспешно проговорила: «Да, да!» Княгиня заметно поморщилась, но должна была согласиться. Княжну, как была она в кровати, перенесли в ее спальню. Там горничная ее Глаша с помощью «Lucrèce» переодели ее и уложили «на ночь»… Но она спать не хотела или не могла и долго металась с боку на бок. Затем притихла и, укладываясь щекой на руку, тихо, но внятно проговорила: «Где ста-ри-чок?» Ее сначала не поняли, но Аглая Константиновна догадалась наконец и, выйдя из ее спальни, обратилась с досадливо-высокомерною улыбкой к Юшкову, усевшемуся с Ашаниным в кабинете княжны, сказав ему: «Она вас, кажется, требует!» – после чего, не возвращаясь уже к дочери, сошла в свои апартаменты, приказав, чтобы, «в случае она будет нужна, прислать ей сказать». Она, очевидно, забыв, как за час пред этим ревела, что «ma fille est morte», дулась теперь на больную и на этого «старичка», которого потребовала дочь, «когда она тут, sa mère qui Га mis au monde», и на Ашанина, привезшего его, и, застав в своем ситцевом кабинете ожидавшего ее там Зяблина, фыркнула: «Je ne sais pas vraiment ce que c’est que ce vieux drôle que monsieur Ашанин nous a colloqué²!..»

A княжна видимо обрадовалась «старичку». Она указала ему взглядом стул против нее. Он подвинул его и сел. Она, не переменяя положения, долго глядела на него с легкою улыбкой на бледных губах и наконец проговорила: «Я вас узнала… вы… добрый!» – «Постарайтесь заснуть, милая княжна!» – сказал он в ответ. Она послушно закрыла глаза и принялась дремать. Но веки ее то и дело раскрывались, и она каждый раз устремляла на него взор, полный какой-то тревоги, как бы боясь, чтоб он не ушел, не перестал охранять ее… Он так и просидел всю ночь у ее изголовья. Посылать за княгиней не оказалось нужным, а сама она сочла бесполезным приходить наведываться: «Не присылают, значит, я не надобна!» – рассуждала она весьма логично и весьма гневно… На заре княжна наконец уснула спокойным и крепким сном.

На другой день только, часу в девятом утра, приехали Вальковский с доктором Ферапонтовым.

Длинный, несуразный, из бурсаков, похожий на Дон-Базилио, уездный врач произвел на княжну своим фатальным видом и не совсем чисто вымытыми руками, которыми ощупывал он ей пульс, довольно отталкивающее впечатление (она после подкрепившего ее сна находилась в полном сознании и говорила без труда), к великому горю старика-смотрителя, которого потребовала опять к себе, как только покончила с утренним умываньем и туалетом. Он страдал и за нее, и за приятеля своего Ферапонтова, известного ему за недурного практиканта и доброго, хотя неотесанного человека. Тот, с своей стороны, произведя диагноз княжны по всем правилам тогдашних медицинских приемов и способов определения, как бы смутился вдруг и долго безмолвно глядел на нее, насупившись и сопя сквозь не в меру расширившиеся ноздри. Юшков, в свою очередь, глядел на него во все глаза, в страхе за возможность какого-нибудь «неловкого» слова. Но доктор никакого слова не произнес. Заговорила сама больная.

– Мне сегодня хорошо, усталость одна, но я бы хотела встать, сесть в кресло… Можно, доктор?

– Если чувствуете себя в силах, почему же?..

– Так я встану?

(Ей хотелось, чтоб он скорее ушел от нее.)

– Как угодно!

Он вышел в кабинет с Юшковым, и все так же молча закачал головой. У старика задвоилось в глазах… В то же время явилась сюда княгиня со всякими вопросами, вздохами и неестественным ворочаньем круглых глаз, нисколько, впрочем, не точивших тех слез, которые она, по-видимому, ожидала от них теперь. Доктор отвечал неопределенными и немногосложными фразами… Он сказал, что вчерашнее каталептическое состояние княжны свидетельствует, очевидно, об анемии мозга (княгиня, услыхав этот неведомый ей научный термин, захлопала глазами пуще прежнего, но ей и в голову не пришло спросить, что именно должен был означать он) и что вместе с тем по общим указаниям организма следует предполагать известное поражение в полости сердца.

– Ah, mon Dieu! – вскрикнула на это княгиня. – мне уже об этом говорил доктор Чиприяни в Ницце, qu’elle а un défaut au coeur³, но я думала, что это у нее совсем прошло… И это очень опасно, доктор? – возгласила она так громко, что Юшков кинулся притворять дверь спальни, испугавшись, что больная могла услышать эти слова.

– Конечно-с, – ответил, помолчав, Ферапонтов, – если бы такие припадки возобновились… Тут необходимо постоянное наблюдение врача… притом главное условие – полное душевное спокойствие больной; в этих случаях психия играет весьма существенную роль…

Княгиня еще раз не поняла и спросила:

– А лекарство вы ей дадите?

– Успокоительную микстурку прописать можно-с.

Он подошел к письменному столу Лины прописать рецепт.

– А, впрочем, – молвил он, расчеркиваясь, – осмелился бы предложить вашему сиятельству адресоваться в Москву с приглашением к себе специального врача для пользования княжны, так как я уже выразил вам о необходимости постоянного наблюдения; я же его принять на себя не могу ввиду обязанностей моих по больнице в городе…

– Ah, mon Dieu, я сегодня же пошлю, сегодня же! – заголосила Аглая Константиновна и поплыла сообщать об этом дочери.

– А… Василий Григорьевич, – поспешно проговорила на это, вспоминая вдруг имя и отчество старика-смотрителя, Лина, – он останется?

– На что он тебе, chère enfant? – нежным голосом молвила ей маменька, – ведь он не доктор!

– Мне… лучше, когда он тут, – тихо сказала княжна. Аглая Константиновна повела плечом.

– Caprice de malade⁴!..

И вернулась опять в кабинет, где Ферапонтов с фуражкой в руке, готовясь уехать, переговаривался вполголоса с Юшковым.

– Она вот их все просит! – сказала она доктору, кивая на смотрителя.

– Василия Григорьевича? – улыбнулся тот. – Что же, это хорошо-с! Он наше дело маракует не хуже другого иного, только что степени надлежащей не имеет… Честь имею кланяться вашему сиятельству.

Вальковский, все время поджидавший его выхода в апартаменте Зяблина (куда забился он тотчас по приезде, во избежание Ашанина, с которым страшно боялся встречи, предвидя все те упреки, которыми тот не преминул бы осыпать его), выскочил на двор, едва заслышал скрип колес подаваемого тарантаса доктора.

Он кинулся к сидевшему уже в нем Ферапонтову.

– И я с вами, погодите!

В то же время из сеней выскочила полногрудая Lucrèce и, быстро сбежав по ступенькам крыльца, передала доктору незапечатанный бумажный конвертец.

– От ее сиятельства княгини.

– Здравствуйте, Лукерья Ильинишна! – молвил, скаля зубы по ее адресу, «фанатик», влезавший к своему попутчику в тарантас.

Она даже не взглянула на него и, проговорив сухо: «здравствуйте-с!», обернулась и побежала в дом.

Лошади тронули. Доктор, державший в опущенной на колени руке переданный ему пакетец, полюбопытствовал, как только выехали они за ограду, узнать о количестве содержимого в нем и, опустив над ним глаза, осторожно вытащил из него наполовину две красные бумажки, которые тотчас же и сунул обратно.

– Мзда приличная, а? – тут же полюбопытствовал узнать «фанатик», подметивший это движение и успевший уже сойтись с Ферапонтовым на самую короткую дружескую ногу.

– Известно, люди богатые, могут! – промычал тот. – А только я все же предпочел отклонить дальнейшее получение таковой, – добавил он с выражением грубоватой бурсацкой иронии.

– Что так?

Доктор помолчал.

– Баре большие! С ними и говорить-то как, не знаешь… Да и субъект очень уж нежный, принимать на свою ответственность тоже штука опасная может быть! – как бы неохотно пояснил он наконец.

Вальковский глубоко вздохнул. Он по-своему искренно любил княжну и желал ей всякого блага, что не мешало ему уезжать теперь в Москву из боязни ответственности пред Ашаниным за то, что чуть не уморил ее на месте, и из желания поскорее отделаться от самой мысли о ней в затее какого-либо нового «театрика», хоть бы в Замоскворечье, у того же знакомого ему купца Телятникова, у которого устраивал таковые «за полтораста целкашей». Таковы люди!..

А Лину между тем, чувствовавшую себя еще слишком слабою, чтобы подняться на ноги, перекатили в большом кресле из спальни в кабинет, к открытому в сад окну, куда она просила подвезти ее и где вскоре очутилась одна со стариком-смотрителем (Аглая Константиновна никогда, а теперь тем менее не умевшая находить предметы разговора с дочерью, и которую к тому же давно ждали и чай, и Зяблин в ее ситцевом кабинете, отправилась туда почти тотчас вслед за отъездом доктора.)

– Вам не тяжело оставаться со мной, скажите? – начала девушка. – А я, – примолвила она, не ожидая ответа, – мне бы хотелось, чтобы вы всегда оставались тут, со мною…

Он поднял на нее свои большие голубые глаза… Они мгновенно подернулись влажным туманом, и он в перепуге, чтобы не испугалась она, отвернулся, смущенный и безмолвный.

Лина повела рукой по лицу.

– Как удивительно Бог все устраивает… Мы с вами раз только виделись и говорили, а между тем, если бы меня вчера, когда я совсем пришла в себя после этого обморока, если бы меня спросили, чье лицо было бы мне всего приятнее видеть подле себя, я бы, кажется, прямо указала на вас… И вдруг именно вы! Скажите, каким чудом вы здесь?

Он ей рассказал свою встречу в городе сначала с Вальковским, от которого узнал о случившемся с нею, потом с Ашаниным, предложившим ему ехать с ним в Сицкое, на что он согласился, зная, что Ферапонтов может приехать нескоро, и полагая, что он, имея кое-какие медицинские сведения, мог на первых порах оказать ей некоторую помощь.

– Да, – сказала она, тихо улыбаясь, – и привели меня в чувство… Помните, когда мы с вами познакомились, вы мне сказали, что, если вы мне будете нужны, вы всегда явитесь… И вот явились! И больше никого не надобно, – промолвила она странным тоном.

Юшков недоумело поглядел на нее.

– Maman хочет посылать в Москву за доктором, – продолжала она через миг.

– Да.

– Он мне не поможет.

– Почему вы думаете, княжна?

Она поглядела вдаль, в сад, с его зелеными вершинами, по которым играли золотые лучи солнца, обернулась затем к нему как бы для ответа… но не ответила, а спросила:

– Владимир Петрович… Ашанин здесь? Или я во сне видела вчера?

– Здесь, – подтвердил старик, – он тут рядом в комнате до утра пробыл, пока вы не заснули и я от вас не ушел.

– И он добрый… очень добрый, – прошептала Лина и примолкла… Какая-то глубокая, внутренняя тоска выразилась вдруг в чертах ее лица.

– Василий Григорьевич, – неожиданно проговорила она, – знаете что, я дурная! Мне надобно, я хочу его видеть… и вместе с тем боюсь…

Он понял (накануне, едучи в Сицкое, Ашанин счел нужным объяснить ему причину обморока княжны) и поспешил возразить:

– Напрасно вы боитесь, Елена Михайловна; я полагаю, что он вас скорее успокоить может, чем причинить лишнюю тревогу.

Легкий румянец заалел на ее бледных щеках.

– Да?.. Скажите, вы знаете? – протянула она, многозначительно глядя ему в глаза.

– О… об Офелии и Гамлете? – сказал он с улыбкой после легкого колебания.

– Да!.. Я не скрываю… ни от кого! – молвила она, медленно закачав головой и все так же не отрываясь от него взглядом.

– Вы божественное существо, Елена Михайловна! – восторженно вскликнул старый идеалист, из глаз которого на этот раз уже прямо брызнули слезы.

– Не надобно этого говорить, грех! – усмехнулась и она теперь. – Так вы думаете, я могу повидаться с ним… с Владимиром Петровичем?..

– Я полагаю, княжна, если только вы не станете волноваться; для вас это вредно!..

– Нет, нет! Я ведь знаю, что мне нужны силы… чтобы дождаться его, – добавила она с каким-то опять загадочным выражением.

Юшков ушел за Ашаниным, который, уснув на заре весь одетый на диване в бывшей комнате Надежды Федоровны, только что проснулся в эту минуту и приводил кое-как в порядок свое измятое платье и спутавшиеся во время сна волосы.

Входя к княжне, он наладил черты свои на такое спокойное, чуть не веселое выражение, что один вид его произвел на нее благотворное впечатление. Она протянула ему с кресла свою тонкую, прозрачную белую руку.

– Спасибо вам! Вы оба такие хорошие, – она повела глазами на старика Юшкова, – я вас измучила обоих…

– Мы от этого не растаем, княжна, – возразил Ашанин, широко улыбаясь, – и я за тревожно проведенную из-за вас ночь вознагражу себя с избытком удовольствием оттрепать самым наиположительным образом этого болвана Вальковского, напугавшего вас так дурацки, а затем и самого себя, за то, что возымел несчастную мысль послать его сюда.

И, не дав ей времени сказать слова, он поспешно принялся передавать ей о письме к ней Софьи Ивановны, с которым послан был в Сицкое «фанатик» (смотритель было встал с намерением отойти в другую сторону комнаты, оставя их говорить вдвоем, но княжна удержала его на месте, сказав: «У меня нет секретов, я вам говорила!»), о том, что Гундуров отправлен графом в Оренбург вовсе не «в ссылку», а на службу, и то вследствие очевидного какого-то недоразумения, для разъяснения которого Софья Ивановна поехала в Петербург, где она увидится с князем Ларионом, и что нет сомнения, что в самом скором, скором времени Сережа будет возвращен к себе, в деревню и приедет в Сицкое, к князю.

Лина слушала его молча, опершись щекой об руку и пристально глядя ему в лицо своими, каким-то таинственным пламенем вдруг загоревшимися, васильковыми глазами.

– Да, – медленно вымолвила она, – я знаю, что я его еще увижу…

Ашанин вздрогнул от этих слов, от выражения этого взгляда.

Она все так же тихо продолжала:

– Дядя должен приехать завтра или послезавтра в Москву; я от него третьего дня письмо получила.

– Боже мой, неужели они разъехались с Софьей Ивановной? – вскликнул, вскакивая с места, Ашанин. – Я сейчас же поскачу в Москву: надо предварить князя, чтоб он по крайней мере повидался с графом прежде, чем сюда вернуться…

– Поезжайте, это хорошо, – сказала княжна, – и зайдите к maman. Она хочет выписать мне оттуда доктора, так выберите мне, пожалуйста, такого, чтобы был добрый и не мучил меня лекарствами…

– Непременно, княжна!..

Он подошел проститься с нею.

Она подала ему руку, которую Ашанин наклонился поцеловать.

Она не дала ему коснуться ее губами и, сжимая его руку, проговорила дрожащим голосом, подымая на него глаза:

– А он, что он, скажите мне?

– Он бодр, он верит в вас, княжна, и он ни в чем не виновен, – отвечал друг Гундурова, – он уехал с убеждением, что это лишь временное испытание…

Она удержала вздох, просившийся у нее из груди, и улыбнулась через силу…

Ашанин побежал к княгине, застал ее за чаем, в компании неизбежного «бриганта». Предложению его привезти из Москвы доктора она очень обрадовалась.

– Sans cela се bon monsieur Зяблин voulait, en vrai ami, у aller lui-même⁵, – объяснила она с нежным взглядом по адресу «vrai ami». – Привезите monsieur Овера! – прибавила она величественно к этому.

– Это будет довольно трудно, княгиня; Овер так занят, такой большой барин.

– ^6-Je veux absolument que ce soit lui! Je le payerai ce qu’il voudra. Я, конечно, ничего не пожалею quand il s’agit de sauver ma fille^-6. Поезжайте, cher monsieur Ашанин, и скажите Vittorio, чтобы вам заложили коляску…