Два дня спустя после того, что сейчас передано нами читателю, в кабинет к графу, приехавшему в Москву из своего Покровского по случаю какого-то празднества, в девятом часу утра входил только что вернувшийся из Петербурга князь Ларион Шастунов.

– Здравствуй, здравствуй, Ларион, очень рад тебя видеть! – заголосил старец, быстро идя ему навстречу из глубины комнаты. – Давно ли приехал?

– Сейчас, и…

Граф не дал ему продолжать.

– Ну, садись, рассказывай! Когда проезжал, не заехал ко мне, ничего про тебя не знаю! Что ж, как ты там был принят?

– Очень милостиво и…

Граф, подняв свои ладони, прервал его опять:

– Знаю, писал мне (все тот же петербургский сильный друг графа), что даже обрадовались искренно видеть тебя, но что ты все отпрашивался, «в лес глядишь», не хочешь в Петербурге жить, от нездоровья будто бы?

– Все это совершенно справедливо, – молвил поспешно князь Ларион с видом человека, которому хочется скорее отделаться от неприятного и скучного для него разговора, – приняли прекрасно, но серьезного дела, очевидно, дать мне намерены не были, а «болтать без толку», как вы совершенно основательно выразились в письме вашем ко мне, не представляет для меня заманчивой перспективы.

– Способных людей надо на дело настоящее употреблять! – пропел на это акафистом старец. – Как же ты устроил? Будешь ездить в Совет?

– Там вакант теперь, что же ездить! – молвил на это его собеседник с оттенком нетерпения в интонации.

– Осенью начнется опять.

– До осени еще долга песня! – проговорил сквозь зубы князь Ларион. – Но Петербург меня более не увидит… если только вы, – подчеркнул он, пристально и с каким-то укором в глазах воззрившись в лицо старого своего приятеля, – если вы не заставите меня сегодня же уехать туда обратно.

– Я? – воскликнул в величайшем изумлении граф. – Что это ты говоришь?

– Вот что…

Князь вдруг примолк, провел рукой по глазам, как бы с тем, чтоб удобнее сосредоточиться внутренно, и начал затем, медленно и веско роняя слова свои одно за другим:

– На полдороге из Петербурга встретился я на станции с хорошею знакомой моею, теткой того молодого человека, Гундурова, которого я вам представил, когда вы у нас были в Сицком…

– Знаю, – запел граф, – вдова покойного Онуфрия Петровича Переверзина, который под судом умер в тысяча восемьсот…

Князь продолжал, не слушая его:

– Она ехала в Петербург для того, чтобы кинуться к ногам Государя, просить за «безвинно», – говорит она, – сосланного вами в Оренбург племянника ее. Я не поверил, чтобы вы могли это сделать без настоящих, уважительных на то причин, и просил ее не подымать дела прежде, чем я не повидаюсь с вами. Мы порешили, что она доедет до Петербурга, но ни к чему не приступит прежде, чем получит от меня обстоятельное об этом письмо. Я, с своей стороны, дал ей слово вернуться тотчас же на содействие ей в Петербург, если ссылка Гундурова решена там, а не здесь, в вашем кабинете. Я едва успел приехать, переодеться и, как видите, прямо к вам… Предваряю вас, что имею самые серьезные причины интересоваться этим молодым человеком, и прошу вас именем нашей почти сорокалетней приязни сказать мне всю истину. За что он сослан?

– Он всякий вздор болтал, – возразил старец.

– Да кто вам сказал, откуда вы это знаете?

– Я тебе покажу, на бумаге…

И граф, отомкнув ключом один из ящиков своего письменного стола, в котором хранились «конфиденциальные» бумаги и письма, отыскал в кипе одно из них и передал его сидевшему против него князю Лариону.

– Вот что он (все тот же сильный человек) пишет мне за нумером!

В письме сообщались все те пункты виновности Гундурова, которые в разговоре с ним пересчитал ему «московский воевода»; напиралось в особенности на «высказываемые Гундуровым мнения о необходимости будто бы освобождения крестьян от помещичьей над ними власти», – мнения, «распространение которых могло бы повлечь за собою весьма опасные последствия». В заключение письма говорилось следующее: «Признавая необходимым о таком вредном направлении неслужащего дворянина Сергея Гундурова поставить ваше сиятельство в известность, а с другой стороны, принимая во внимание, что его неосторожные и запальчивые речи могут быть отнесены столько же к его еще очень молодым летам, сколько к праздности, в которой он проводит жизнь со времени его выхода из места учения, полагаю на ваше усмотрение: не признает ли ваше сиятельство полезным склонить кандидата Гундурова на поступление на службу в Оренбургском крае, где он, при полученном им в Московском университете прекрасном образовании, о чем правительству известно, мог бы принести несомненную пользу, а вместе с тем, находясь в отдалении от центров опасных умственных увлечений, нашел бы возможность достичь большей зрелости в образе мыслей и приготовить из себя впоследствии вполне способного, благонадежного и опытного чиновника? На случай, если бы мера сия признана была вашим сиятельством сообразною необходимости, при сем препровождается надлежащее для сего письмо к Оренбургскому и Самарскому генерал-губернатору»…

Князь Ларион, с избороздившими весь лоб его морщинами, недвижно и сосредоточенно дочел это письмо до конца.

– Любезный граф, – сказал он затем, подымая на него невольно сверкнувшие глаза, – что же вы действительно убедили, «склонили» этого молодого человека ехать в Оренбург?

– Да, – самым наивным образом подтвердил тот, – я ему сказал, чтоб он ехал; он и отправился.

– Вы поняли, что этого именно требовало от вас это письмо? – молвил князь с едва скрываемою желчною иронией, передавая ему через стол «конфиденциальный» документ. – А знаете, что из этого выйдет? Тетка Гундурова далеко не дюжинная женщина, это натура энергическая и настойчивая. Ее притом в Петербурге знают, помнят: она была одна из любимых воспитанниц покойной императрицы Марии Феодоровны в Смольном монастыре, у нее много в свете старых подруг и связей… Она своего добьется, дойдет, будет жаловаться…

Ладони графа вознеслись горе.

– Пусть жалуется!

– Да, но вследствие этой жалобы пожелают узнать сущность дела. Писавший вам это сообщение откажется от всякой личной ответственности за последовавшее, скажет, что он все передал на ваше усмотрение, что вы распоряжались, как знали, и, говоря с полною откровенностью, как я тридцать с чем-то лет привык говорить с вами, вы, человек и добрый, и умный, окажетесь тут разом и жестоким, и – обойденным…

– Что такое? Объясни, говори откровенно! – запел старец, видимо пораженный и смущенный внутренно этими словами.

– Объяснение не долго, – сказал князь, – услать Гундурова подальше потребовалось в надежде облегчить этому Анисьеву, которого вы знаете, путь к руке, или вернее к приданому моей племянницы. А обделали это так, что в случае чего ответчиком за это являетесь вы и «произвол» ваш, и никто больше.

Граф внимательно выслушал и затем, слегка перегнувшись через стол, зорко глянул в глаза приятелю.

– Да ведь и тебе же это «требовалось», – молвил он, – и признаюсь, для тебя я это больше и сделал: когда я был у вас в деревне, ты меня просил, чтоб ему выхлопотать паспорт за границу, а что пока ты ему советовал проехаться по России? Я его и отправил, пусть поездит… Думал, ты будешь рад!

Князь Ларион смутился, в свою очередь, теперь.

– Да, – проговорил он не совсем твердым голосом, – я действительно думал тогда… тогда это еще не было слишком поздно… и не этим насильственным путем во всяком случае… А теперь… Я прямо должен сказать вам, любезный граф, племянница моя любит этого молодого человека, и если весть о случившемся дойдет… или дошла уже, может быть, до нее, произведет на нее самое потрясающее впечатление. С ее несильным здоровьем всего можно бояться в этих случаях… Вы не хотели бы быть ее палачом, не правда ли? – вскрикнул князь со свойственною ему страстностью, и глаза его загорелись мгновенным, лихорадочным пламенем.

– Зачем? Милое дитя! Я не знал! – протянул, раскидывая длани свои веером, его старый приятель, сочувственно глядя на него.

– Вы его сослали в силу этого письма… Но вы могли и не делать этого, могли ограничиться наставлением, если уж в самом деле «мнения» этого молодого человека кажутся им такими «опасными», – примолвил князь с новою ироническою усмешкой, – а мнения эти, должен я вам сказать, между прочим, составляют учение целой у нас школы так называемых «славянофилов»…

– Знаю! – возгласил граф.

– Совершенно благонадежной в политическом отношении, – продолжал князь Ларион, – которая с дозволением цензуры печатает эти мнения и имеет даже для этого здесь, в Москве, два весьма почтенные журнала.

– Я всех этих глупостей не читаю! – объявил старец.

– Да, – с невольной усмешкой возразил князь, – но вы согласитесь, что совершенно неосновательно было бы подвергать человека наказанию за то, что он выражает устно то самое, что безнаказанно и с согласия правительства говорится печатно?

– Я против него ничего не имею, – объяснил граф, причем его нижняя губа с самым добродушным выражением выпятилась вперед, – я для его же пользы думал сделать, я не знал, что у вас дело так стоит!.. И что же невестка твоя, согласна она?

– Разумеется, нет!

Князь дернул плечом.

– Она неумная! – засмеялся старец.

– Скажите: непроходимая! – вскрикнул князь Ларион. – Не будь тут я, она давно вогнала бы в гроб несчастную дочь моего брата!.. Послушайте, почтенный друг мой, вам нужно поправить эту… ошибку, поправить, как можно скорее! – примолвил он настоятельно, заметив как бы какое-то колебание в выражении лица графа.

– Надо подождать! – сказал тот. – Я уже написал в Петербург, что он выехал к месту назначения.

– Так что же такое, разве это может вас стеснять? Он выехал, а вы его вернули. Вам предоставлено поступить «по вашему усмотрению»; я полагаю, что вы так и поступили, а не по команде из Петербурга, – добавил старый дипломат, давно и хорошо разумевший слабые струнки приятеля.

Граф гордо поднял вверх голову и руки.

– Никто не может мне командовать, окромя моего Государя!.. Хорошо, я пошлю, чтоб он вернулся! – решил он тут же.

Он быстро встал с места, направляясь к двери своею раскачивавшеюся походкою и, просунув в нее голову, кликнул дежурного чиновника:

– Федор Петрович здесь?

– Здесь, с бумагами, ваше-ство! – доложил тот.

– Просить ко мне!

Управляющий канцелярией вошел с портфелем и учтивым поклоном по адресу князя.

– Скажите, когда отправлено письмо об этом Гундурове, вы знаете? – спросил его «московский воевода».

– Оно не отправлено, ваше сиятельство, – отвечал Федор Петрович с некоторым недоумением, – вы его изволили удержать у себя, желали послать вместе с собственноручным письмом к…

– Точно! забыл! – пропел граф. – Начал писать к нему и не успел! Осталось вместе с тем, у меня, в Покровском… Ну, твое счастие! – обратился он, смеясь и подмигивая к князю Лариону. – А вы, Федор Петрович, пошлите сейчас казака за этим толстяком, которого я назначил в Городскую часть частным приставом… Исправник ваш бывший, еще у вас на театре так хорошо играл, и дочь хорошенькая! – пояснил он, обернувшись еще раз к князю.

– Он у меня в канцелярии теперь, – доложил Федор Петрович, – ему какая-то справка там оказалась нужна.

– Пошлите скорей ко мне!

Через пять минут еле дышавший от усердия, с которым несся он на коротеньких ножках своих из канцелярии через двор и по лестнице, Елпидифор Акулин предстал пред очи начальства, почтительно остановившись у дверей.

– Здравствуй, толстяк! В должность вступил?

– Нет еще, ваше-ство, завтра, надеюсь, совсем.

– Нет, – пропел граф, – и не завтра! Пузо свое порастрясти еще тебе надо! Сейчас поезжай!..

– Куда прикажете, ваше-ство?

– Догнать Гундурова, ты знаешь, которого ты привозил ко мне. Когда он, бишь, уехал?

– Третий день, ваше-ство.

– Ну, еще не очень далеко, стало быть! Я ему позволил не спешить… Догони и скажи, что я его простил, что он может ехать себе домой, в деревню!

– Слушаю, ваше-ство!

– Сейчас отправляйся!.. А что дочь?

– Замуж вышла, ваше-ство…

– Вот как! За кого?

Князь Ларион поднялся с места.

– Позвольте мне проститься с вами, любезный граф, и поблагодарить вас, – примолвил он тише и как бы нехотя, и взялся за шляпу.

– Зачем спешить? – молвил граф. – Мне еще время! А в одиннадцать часов еду в Воспитательный Дом; князь Сергей Михайлыч Голицын пригласил туда на молебствие.

– Нет, я спешу, домой скорее хочется… Я вам говорю, что имею основание беспокоиться, – не договорил князь.

– Да, да, знаю! Ничего, пустяки! Милое дитя, – голосил старец, обнимая приятеля и провожая его до дверей. – Когда ко мне в Покровское будешь?

– Постараюсь быть непременно, непременно, – машинально повторил князь Ларион, нисколько не думая исполнить обещание и отвечая рассеянным головным кивком на низкие поклоны прижавшегося к окну, чтобы дать ему свободно пройти в дверь, и как-то неприятно дышавшего при этом всею громоздкою фигурой своею Елпидифора.