В Москве, в этот же день ранним утром, Ашанин с дрожащими на ресницах слезами прощался с Гундуровым на крыльце его дома, к которому уже подана была его совсем снаряженная в путь коляска.

– Ты сейчас же, сейчас отсюда в Сицкое? – говорил ему герой наш.

– Будь покоен, ни минуты не помедлю. Лошади мои сейчас придут сюда… Если б я мог предвидеть, что ты целыми сутками ранее уедешь, я бы не поручил Вальковскому отвезти письмо Софьи Ивановны княжне, а сам успел бы это сделать прежде, чем какие-либо слухи могли дойти к ним отсюда.

– Ты ее увидишь, – вырвалось чуть не стоном из груди Сергея, – скажи ей, что я все выдержу, все вынесу, без ропота, без… как сказал ей… Она пойм…

Дыхание его сперлось, он был не в силах продолжать.

– Знаю, голубчик, знаю, что ей сказать!.. А ты живи себе спокойно во Владимире и жди дня через два-три письма от меня. Если бы что-нибудь особенное приключилось, я сам к тебе туда буду.

– Смотри же! – вскрикнул Гундуров. – А иначе, ссылай они меня потом хоть в Камчатку, я прискачу оттуда в Сицкое… О, Боже мой, хоть бы издали, мельком, взглянуть мне на нее!..

– Увидишь скоро, я уверен в этом! – твердил, успокаивая его, Ашанин…

Они еще раз обнялись, поцеловались… Гундуров сел в коляску рядом со стариком Федосеем. Экипаж тронул.

– Стой, стой! – раздался крик с дрожек, въезжавших в эту минуту навстречу им во двор. Ямщик, откинувшись всем телом назад, осадил свою четверку.

– Позвольте узнать, куда это вы изволите отправляться? – прохрипел, юрко соскакивая с дрожек и подбегая к коляске, слонообразный исправник Акулин.

Гундуров отвернулся.

– Покажи ему подорожную, Федосей! – сказал он.

Елпидифор, разобиженный этим пренебрежительным отношением к нему, вырвал из рук старика-слуги свеже-белый еще казенный лист и полугромко принялся читать:

– …В город Оренбург, с будущим, под собственный экипаж… Но его сиятельству графу угодно было дать вам дозволение пробыть три дня в Москве? – смущенно проговорил он.

– А если мне не угодно воспользоваться этим дозволением, – сказал Сергей, – а угодно не завтра выехать, а сегодня?.. Или вы, может быть, почитаете себя в праве заставить меня оставаться здесь лишние сутки?..

Исправника передернуло; он, не отвечая, отвел глаза от молодого человека.

– Так уж позвольте мне отправиться с Богом, – сказал тот тем же презрительным тоном. – Трогай, ямщик!.. Прощай, Ашанин! – обернулся он к нему последним кивком, уже выезжая за ворота дома.

– Прощай, Сережа, до свидания, до скорого! – крикнул в ответ, подчеркивая, красавец.

Он стоял на крыльце в трех шагах от Акулина и глядел на него своим лукаво-невинным взглядом, как бы спрашивая: «Ну, что взял, старый шельмец?..»

Тот, как бы мгновенно сообразив что-то, шагнул к нему.

– Так, поверите, неприятны подобные поручения, – заговорил он вдруг, – и даже совсем к прямым обязанностям моим не относящиеся… Сами понимаете, что я могу иметь против Сергея Михайлыча, а между тем и он, и вы, Владимир Петрович, как мне кажется, почитаете, что тут с моей стороны как будто что-нибудь…

– А, вот и лошади мои пришли! – вскрикнул вместо ответа Ашанин.

На двор въезжала тройка под почтовою телегой.

– Заворачивай, брат, заворачивай, да сена спроси тут у дворника побольше. А я сейчас готов!

Он побежал в дом и тут же вернулся со своим дорожным чемоданом и кожаною подушкой.

Акулин не трогался с места: ему, видимо, хотелось довести свое объяснение до конца.

Но приятель Гундурова, в свою очередь, никак не хотел доставить ему этого удовольствия. Он принялся возиться с убивкой сена под сиденье, потребовал веревку для устройства себе переплета, уложил подушку, сунул чемодан под место ямщика и, когда все это было кончено, живо вскочил в телегу и, усевшись, огорошил Елпидифора следующим нежданным вопросом:

– Так так и прикажете сказать графу? Я к нему в Покровское еду.

– Что это «сказать»? – вскрикнул растерянно исправник.

– Что вы находите очень «неприятными» поручения, которые он возлагает на вас?

Акулин, мгновенно побледнев, подбежал к его телеге.

– Да что вы это, Владимир Петрович, Бог с вами! Да разве это можно говорить! – перепуганным шепотом пробормотал он.

– Почему же? – засмеялся Ашанин:

– Да что это вы мне говорите? К чему? – прервал его с отчаянием в голосе Елпидифор.

– А вы уж и забыли? Да это из вашей же роли Полония, – напутственная его речь Лаерту. Вы еще так прелестны были в этом месте… Вот увижу Чижевского в Покровском, вероятно… припомним вместе… Прощайте, Елпидифор Павлыч!..

– Но, Владимир Петрович, позвольте вам сказать…

– Некогда, Полоний Павлыч, некогда, спешу!

И, несказанно тешась перепугом, изображавшимся на всех чертах толстого представителя благочиния, красавец с громким смехом выехал за ворота.

К обеду, то есть часу в пятом в начале, он был в городе, знакомом уже нашему читателю, через который лежала ему прямая дорога в Сицкое, где он рассчитывал застать еще Вальковского («не уедет же он от хорошего обеда», говорил себе Ашанин) и, переговорив с княжной Линой, уехать к вечеру с «фанатиком» на гундуровских лошадях в Сашино.

Но едва успел он подъехать ко крыльцу станции, как со скамьи у этого крыльца поднялся с поклоном по его адресу степенного вида мужчина в летнем армяке и поярковой шляпе, в котором он узнал хорошо ему знакомого кучера Гундурова.

– Ты как здесь, Павел? – вскрикнул он, изумившись, выскакивая из телеги.

– С лошадьми, – отвечал певучим и как бы недовольным тоном тот.

– С какими лошадьми?

– Да с молодыми, с нашими… Господина Вальковского привез, – примолвил он, уже видимо хмурясь.

– Он здесь?

– Нетути… Уехали! Почтовых взяли.

– Куда?

– А тут верст за двадцать. Шатилово село есть…

– Ничего не понимаю! – вскрикнул еще раз Ашанин. – Откуда вы сюда приехали?

– А мы, значит, перво-наперво в княжое, в Сицкое выехали…

– Иу?..

– А оттелева – и с полчаса там не пробыли, – выскочили они опять, сели, велели сюда в город гнать… во всю, тоись, мочь, не жалеючи… Лошади, сами знаете, молодые, по пятому году, долго ль испортить? Не годится так делать господину! Я им, хоша и гневаться, знамо, стали на меня за это, не хорошо, говорю, барин, не ваши лошади, а я в ответе завсегда должен быть, потому господа мои уехали, а я завсегда тут… Так и не согласен я стал с ними дальше ехать, в село в это самое, потому зарезать лошадей надо…

– Да зачем ему в это село! – нетерпеливо прервал красавец резонера-возницу.

– За дохтуром, стало быть, поскакали, потому он туда, слышно, с вечера еще уехал…

– За доктором? – повторил Ашанин. У него похолодели руки. Он как-то разом, чутьем угадал, что доктор понадобился для Лины и что в этом виноват «фанатик», а более всего он сам, отправивший в Сицкое этого «волка безобразного».

– Это там в княжем… заболел кто-нибудь, – проговорил он неверным, словно соскакивающим с места языком и не решаясь поднять глаз.

Павел принял тот дипломатический вид, на который были так падки пожилые дворовые старых времен.

– Я опять вам, барин, про этот самый предмет в точности объяснить не могу, потому, сами знаете, наше дело – на козлах сиди да вожжами орудуй… А только так понять, что барышня… княжна, тоись, тамошняя, – договорил он уже шепотом.

– И доктора нет… Он поехал за ним? – растерянно спрашивал Ашанин, проклиная мысленно и себя, и Вальковского и замирая от тревоги.

По площади, на углу которой стояла станция, шел в это время седой, но бодро выступавший старичок в форменной с синим бархатным околышем фуражке и с суковатою палкой в руке. Он направлялся к соседней улице, но, проходя мимо станции, поднял глаза и, заметив разговаривающих, остановился вдруг, приподнял свободную руку к глазам от солнца, чтобы лучше рассмотреть их, и пошел прямо на Ашанина.

– Извините меня, имел несчастие позабыть фамилию вашу, вы изволили участвовать в представлении «Гамлета» на домашнем спектакле у княгини Шастуновой… и даже именно исполняли роль Горацио?

– Так точно, – молвил тот в недоумении.

– Тут сейчас был один из ваших товарищей по спектаклю…

– Вальковский? Ради Бога, скажите, не видели ли вы его?

– Я потому именно осмелился подойти к вам, не имея чести быть вам знакомым, – заговорил торопливо старичок, – товарищ ваш заезжал ко мне, так как мы имели случай встречаться с ним в пору его кратковременного пребывания в нашем городе, заезжал справляться насчет доктора Ферапонтова…

– Княжна заболела! – не дал ему договорить Ашанин.

Старичок поднял глаза к небу.

– Вам это, быть может, покажется удивительным и, так сказать, даже невероятным, только поверьте, что я, совершенно незнакомый в вашем обществе индивидуй, поражен был этою вестью так, что с той минуты просто, что говорится, места себе не нахожу… Я имел счастие видеть княжну в роли Офелии и после того обменяться с нею несколькими словами…

– Вы господин Юшков, смотритель здешнего училища? – вскликнул красавец. – Мне о вас недавно говорила княжна, она вас помнит, интересуется вами…

– Небесное создание эта девушка! – перебил его, в свою очередь, Юшков. – Оттого так и страшно за нее: физическая оболочка-то у этих созданий очень ненадежна всегда бывает…

– Да что случилось с нею? Расскажите мне, ради Бога!

– Ничего обстоятельного от вашего товарища добиться я не мог; сам он очень был расстроен и напуган. Прибежал он ко мне спросить, куда уехал Ферапонтов, так как у того на квартире ни до какого ответа добиться он не мог, а только указали на меня, потому что доктор у меня, действительно засидевшись вчера вечером поздно, остался ночевать, а утром за ним прислали из Шатилова лошадей к больному ехать. Я это господину Вальковскому так и передал, а он успел мне только сообщить, что Офелия наша бесподобная вдруг посреди разговора лишилась чувств и в течение того времени, пока был там ваш товарищ, никакими средствами в сознание приведена быть не могла. Матушка ее и все домашние потеряли голову, суетня пошла, стон по всему дому, а пользы никакой… Наконец надоумило уж кого-то за доктором послать. Он и поскакал, и вот когда-то еще найдет…

– Ведь, пожалуй, до ночи не успеет привезти… и никого другого здесь нет? – спрашивал с отчаянием Ашанин.

– Один врач на весь город! – молвил, пожимая плечами, смотритель. – Не знаю, догадались ли они, – примолвил он в раздумье, – руки и ноги ей в теплую воду поставить? Такой продолжительный обморок, очевидно, анемию сердца или мозга обозначает… Компрессы холодной воды на сердце были бы также полезны, полагаю…

– А вы разумеете несколько по части медицины?

– Три года медицинским студентом был, – ответил Юшков, – только запаху кадаверов¹, признаюсь, никогда переносить не мог, так перешел на филологию.

– Послушайте, – вскрикнул молодой человек, схватывая его за руку, – поедемте сейчас в Сицкое! Вы можете принести ей хоть какую-нибудь помощь…

У старичка блеснули глаза.

– Сказать вам поистине, сам я об этом думал, что все же могу, вспомнив старую науку, кое-какими указаниями послужить до приезда доктора… да не решался. С барами с этими, знаете, не ровен час, как это еще ими принято быть может.

– Я беру все на себя, скажу, что привез вас, уговорил… едемте!.. Павел, – обратился Ашанин к молча стоявшему тут же и внимавшему кучеру Гундурова, – лошади у тебя отдохнули, кормлены? Можешь сейчас же запречь и ехать? А за Вальковским и доктором сейчас же вышлем экипаж из Сицкого.

– Сею минутой готово будет, Владимир Петрович, – ответил тот, с видимым сочувствием и разумением правильности принятого теперь «господами» решения, и побежал к своим лошадям.

– А вы захватите с собою белья, – сказал старику-смотрителю предвидчивый Ашанин, – придется нам, может быть, ночевать там…

– Вы полагаете? – молвил Юшков, как бы несколько испугавшись этой перспективы ночевать в «барских хоромах», как выражался он мысленно.

– Конечно, если доктор, задержанный своим больным, не приедет ранее, чем завтра утром.

– Это точно… Так я сейчас, живу тут поблизости, заберу узелок и сюда… Офелия-то наша, Офелия божественная, не дай Господи! – бормотал про себя старик, громко вздыхая и сбегая со ступенек с торопливостью двадцатилетнего юноши.