Mais elle était du monde où les plus belles choses

Ont le pire destin¹…

Вальковский, оставшись один в Сашине на положении хозяина, заказал себе прежде всего в тот же вечер ужин с поросенком и варениками, которые он, верный своему хохлацкому происхождению, предпочитал всем тончайшим яствам на свете, наелся по горло, залег спать и проснулся на следующий день чуть свет в самом счастливом расположении духа. Совершив свои омовения, он вздел на плечи оставленный Гундуровым старый бухарский халат и в этом костюме, в туфлях, обутых на босую ногу, вышел во двор, к не малому скандалу попавшейся ему навстречу старой экономки Софьи Ивановны, привыкшей к чинности домашнего обихода своих господ, и которой он весьма величественно отдал приказание принести ему крынку молока.

– На то, батюшка, есть среди мужского пола, кому приносить вам… в этом виде, а меня уж, старуху, увольте! – фыркнула она ему в ответ, с целомудренным негодованием отворачивая взор от зрелища нижнего белья, откровенно выступавшего наружу из-под развевавшихся пол его халата, и поспешно отходя от него.

Вальковский все так же величественно запахнул халат и прошел в конюшню, которую нашел запертою, а оттуда в кучерскую избу, где застал всех спящими, за что, разбудив виновных, прочел им строгую нотацию и повелел, чтобы к девяти часам «была у него готова, смотри! четверка караковых под новую коляску, ехать в Сицкое».

Вернувшись затем в комнаты, «фанатик», чтоб убить как-нибудь время до отъезда, закусил остатками вчерашнего поросенка, запил его огромным кувшином молока и перечел целые две драмы из коллекции театральных пиес, которую неизменно возил с собою в чемодане, куда бы он с ним ни отправлялся.

В девять часов невступно сел он в щегольскую «выездную» коляску Гундурова, развалился в углу ее и, сказав себе мысленно: «а славно, черт его возми, проприетером² быть, в собственном экипаже разъезжать!», велел «катить к Шастуновым». Он рассчитывал попасть туда прямо к часу первого завтрака.

Но застоявшаяся в конюшне за последнее время добрая молодая четверка караковых помчала его так резво по гладко наезженной летней дороге, что большие часы, высившиеся под углом фронтона сицковского дома, только что отзвонили половину десятого, когда Вальковский подъезжал под ворота.

По случаю отъезда князя Лариона официальный breakfast³ в столовой был вовсе отменен распоряжением Аглаи Константиновны: его заменил русский, попросту «чай», сервировавшийся в ситцевом кабинете ее внутренних апартаментов, и на который сходились утром, в десятом часу, дети княгини и неизбежный друг, наперсник и советник ее Зяблин.

Чай этот теперь только что был отпит; князек со своим англичанином уже поднялись и ушли совершать свою обычную гигиеническую прогулку, а Лина собиралась последовать их примеру, когда вошедший Финоген громко возгласил у дверей:

– Иван Ильич Вальковский!

– Кто такой? – переспросила княгиня, в числе других прирожденных ей духовных даров имевшая необыкновенную способность перезабывать все имена и фамилии.

– Monsieur Вальковский, maman, который устраивал у нас театр, – молвила княжна Лина с невольным волнением в голосе: она знала по рассказам Ашанина, что «фанатик» гостил в Сашине, и объяснила себе тотчас же его приезд в Сицкое тем, что он привез к ней оттуда известия.

– ^4-Ah oui! – возгласила Аглая Константиновна, глядя на Зяблина. – Се monsieur qui est si mal élevé et si glouton aux repas^-4!.. Проси! – обернулась она, подумав и слегка нахмурясь, к ожидавшему у дверей камердинеру.

«Фанатик» вошел самоуверенно и развязно («откатав» в полчаса времени пятнадцать верст на «своих» лошадях, в щегольском экипаже, высаживать его из которого кинулось из сеней этого «княжеского дома» с полдюжины слуг, Вальковский чувствовал себя более чем когда-нибудь независимым проприетером, которому, что говорится, «черт не брат»).

– Доброго утра, княгиня! – сказал он, кланяясь ей и Лине, пожал руку Зяблину и, не ожидая приглашения хозяйки, которая на его приветствие отвечала довольно сухим поклоном, опустился в стоявшее против нее кресло, улыбаясь и оглядывая с видом знатока обтянутые стены ее кабинета, в который входил он в первый раз в жизни, так как в пору пребывания его в Сицком она его в святилище внутренних своих аппартаментов не допускала.

– Прекрасный ситец у вас, княгиня! – проговорил он тоном высокомерной насмешливости.

Аглая Константиновна с некоторым удивлением повела взглядом на Зяблина, потом на дочь, как бы спрашивая их, «что это за жанр?» – и проговорила, в свою очередь, тоном высокомерной насмешливости:

– Vous trouvez⁵?

– Чего-с? – спросил Вальковский.

^6-«Il ne comprend pas même le français!»^-6 – с глубоким презрением сказала себе мысленно княгиня. И громко:

– Вам нравится мой ситец?

– Д-да, – произнес все так же снисходительно он, – со вкусом выбран… Вы где его купили?

– Из Парижа выписала, – коротко, и раздув ноздри, ответила она.

– Только даром деньги кидать, – отрезал на это проприетер, – потому у нас теперь ситцы ничем не хуже, чем у французов делают…

И он тут же, вспомнив о письме, имевшемся у него в кармане, обернулся в сторону княжны, подняв неестественно брови ко лбу и глядя на нее так, как глядит актер на публику, готовясь сказать «в сторону» тайну, которая в действительности должна быть услышана всеми находящимися с ним в эту минуту на сцене.

Лина, с своей стороны, тревожно глядела на него, чувствуя, что он непременно вот-вот скажет что-нибудь неподходящее, вызовет ее мать на неприличную выходку или скомпрометирует «друзей» каким-нибудь неосторожным словом. «Он привез мне письмо, наверно, – говорила она себе, – но отчего он, а не Владимир Петрович? – не случилось ли чего-нибудь особенного?..» И она чувствовала, что сердце ее начинает биться учащенным, болезненным биением… «Его надо скорее увести отсюда, – думала она, – но как?..»

Она опустила глаза, чтобы заставить его по крайней мере отвести от нее эти «так неловко и бесполезно» выпученные глаза его.

Он их отвел действительно и перевел на княгиню.

– А вы уж чай отпили? – спросил он ее.

– Да… А вы еще нет? – небрежно промолвила она, подставляя нехотя остывший чайник под кран стоявшего пред нею серебряного английского «чайного котла».

– Я, признаться вам, – молвил на это игриво Вальковский, – поросеночком сегодня хоть уже и закусил, только давно этому, а теперь, после дороги, чашечку с бутербродцем (он кивнул на стоявшую на столе тарелку с сандвичами) пропустить невредным считаю.

– А где же это уж вы успели поросеночка «пропустить»? – спросил, подсмеиваясь, Зяблин.

– Да у себя, в Сашине, – сорвалось с уст «фанатика».

– Сашино, ^7-attendez donc! – возгласила неожиданно, вспомнив вдруг, княгиня. – Je crois savoir се que c’est!.. Это имение этой генеральши… de cette madame Pereverzine, n’est ce pas^-7?..

– Д-да, гундуровское, то есть, племянника… – пробормотал он, почувствовав вдруг, что «лезет в болото».

– А вы там теперь у них живете? – протянула Аглая Константиновна, так и уставившись на него круглыми и грозными, показалось ему, глазами.

Вальковский обозвал себя мысленно «дурнем», пришел в конфуз и, рассчитывая «поправиться», поспешил возразить:

– Я там совершенно один теперь… А «Лев Гурыч Синичкин» так у нас и провалился, княгиня? – заговорил он тут же, в надежде «покончить с тем разговором».

Зяблин, угадывая его смущение и боясь с своей стороны продолжения беседы на тему Сашина в виду находившейся тут княжны, тотчас же отозвался на этот вопрос:

– Да, очень жаль, что тогда болезнь княгини помешала: вы были превосходны в этой роли… А ваша водевильная дочка, – засмеялся он слегка, – Ольга Елпидифоровна Акулина, замуж успела выйти с тех пор?

– Как же, как же, окрутили! – хихикнул Вальковский.

– Une personne bien impertinente⁸! – фыркнула, услыхав неприятное для нее имя барышни, хозяйка.

– Это, то есть, вы насчет ее бойкости? – продолжал смеяться он, предовольный тем, что речь перешла на этот предмет. – Что говорить, юнкер в юбке! Только уж и умна, бестия!..

Аглая Константиновна изобразила на лице презрительную гримасу, продолжая все так же глядеть на него недовольными и подозрительными глазами. Она, обыкновенно ничего не замечавшая и не предвидевшая, озарилась теперь вдруг каким-то неожиданным светом: неосторожно выпущенное Вальковским слово о его пребывании в Сашине приводило ее к убеждению, что его приезд теперь был подсыл со стороны этой «ужасной madame Pereverzine» и ее племянника, что они задумали, ^9-«qu’ils fomentent quelque affreuse intrigue» против нее, с целью поддержать Лину в ее непослушании матери, «de sa mère qui la mise au monde»^-9… Аглая Константиновна была настроена на подозрение во вражеском умысле всех и каждого против задушевных планов своих и расчетов. Не далее как накануне получила она из Петербурга письмо от друга своего, графини Анисьевой, в котором сообщались ^10-«des choses incroyables» насчет деверя ее, князя Лариона. «Mon excellent frère, – говорилось в этом письме, – n’y comprend rien. Le prince a été reçu ici avec une grâce, une attention, dirais je, toute particulière, mais il y semble plus qu’indifférent et sous prétexte de maladie prétend tout haut se voir obligé de décliner l’honneur de siéger au Conseil… Quant à nos projets, – говорилось в заключение, – il s’y déclare tout-à-fait hostile, ainsi qu’il l’annonce très péremptoirement à mon frère. Je ne Vous en dis pas davantage»… С другой стороны, «бригант», которому она «дала понять», что если он согласится переехать за нею в Петербург, «une main amie pourra racheter tous ses^-10 векселя», принял этот великодушный намек очень холодно и ответил, что «это не даст ему в Петербурге того общественного положения, которым он всегда пользовался в Москве, и надеется пользоваться, пока душевные страдания не сократят его дней»… А теперь этот «подсыл» из Сашина «de се monsieur si mal élevé!» О, надо от него все выведать, все!..

– Вы говорите, что вы там одни, в этой деревне? – огорошила она вновь «фанатика», возвращаясь этим вопросом к предмету беседы, от которого он думал было счастливо «улизнуть».

– Один совершенно! – повторил он, стараясь не глядеть на «допросчицу».

– A где же сами они, les maîtres de la maison¹¹?

– То есть, это кто-с?

– Эта madame Pereverzine и ее племянник? – фыркнула презрительно Аглая.

– В Москву уехали.

– В Москву? C’est très drôle¹²! – промолвила недоверчивым тоном княгиня. – Даже невероятно!..

– Да что ж, я вам лгать что ли буду, княгиня? – огрызся Вальковский.

Она свысока усмехнулась:

– Je ne dis pas cela¹³, а только удивляюсь: кто же посреди лета из деревни в город уезжает?

– Поедешь и летом, коли надобность! – сказал он, не находя другого возражения.

– Какая же «надобность»!

«Ишь допекает-то как!» – подумал Вальковский и вдруг озлился, как всегда это бывало с ним, когда чувствовал он себя припертым к стене.

– Вызвали, ну и поехали! – крикнул он почти.

Но она продолжала «допекать» его: к ее подозрениям примешивалась теперь еще большая доля женского, назойливого, неотступного любопытства.

– Вызвали? – повторила она. – Что же такое? Какие-нибудь дела?

Он помялся на месте, не отвечая и сердито исподлобья озираясь.

Но она хотела знать непременно, во что бы ни стало.

– Un procès¹⁴, или что-нибудь другое?

– Не «просе», – граф! – буркнул он со злости. – «На вот, мол, отвяжись!» – и невольно покосился в сторону Лины.

Она сидела, ни жива ни мертва, с широко раскрытыми веками недвижных, словно застывших, глаз.

– C’est très drôle! – вскликнула еще раз Аглая Константиновна. – Граф «вызвал» к себе madame Pereverzine?

– Да не ее же, его! – визгнул, уже весь красный от досады, «фанатик».

– Его?.. Вы, то есть, говорите про ее племянника… de се monsieur Hamlet? – пояснила она с злорадною усмешкой. – Для чего же его вызвали?

Вальковский не выдержал и, окончательно выходя из себя, ляпнул, что говорится, вовсю:

– Ну, история там какая-то вышла, неосторожность, черт их там знает!.. А только его, беднягу, в Оренбург ссылают, коли желаете знать! – прохрипел он, словно давясь и глядя на нее глазами озлобленного волка.

– Княжна, что с вами? – крикнул вдруг Зяблин, с перепуганным лицом вскакивая с места.

Лина, ухватившись рукой за сердце, без вопля, без слова, валилась с кресла своего на пол.