На другой день утром они втроем с Гундуровым пили чай в его хорошеньком домике, в Денежном переулке, в Москве.

Сергей почти не смыкал глаз в течение предшествовавшей ночи, но бодрился и всячески старался не обнаружить пред теткой снедавшей душу его муки.

Он и жаждал, и боялся свидания с нею, боялся увидать ее испуганною, встревоженною, больною от «всего этого», пожалуй.

Он ошибся. Софья Ивановна была спокойна, спокойнее, чем он, на вид, говорила ровно, отчетливо, не торопясь… Только глаза ее как буд-то расширились и горели не совсем обычным в них блеском, и рука чаще опускалась в карман за табакеркой, чаще просыпала захваченную из нее щепоть табаку, не донося ее до назначения.

– Что же, – спрашивала она, помешивая ложечкой сахар в своей чашке, – он тебя так и отправит «с жандармом», как грозил тебе?

– Нет, – ответил Гундуров, насильно улыбаясь, – одумался или уговорили, не знаю, только вчера, часу в третьем, приезжал ко мне от него добряк этот Чесмин сказать, что если я готов дать честное слово выехать в положенный срок, а до того времени, заметьте, не ездить мне к себе в деревню, то он мне дозволит отправиться одному, без казенного провожатого.

– И ты дал слово?

– Дал.

– Хорошо сделал!..

– Чесмин сказал мне даже, – продолжал Сергей, – что я могу «не торопиться приездом к месту назначения», как выражался он, смеясь… И при этом передал мне странную фразу, – примолвил, замолкнув пред тем на миг, молодой человек.

– Какую? – Софья Ивановна живо отвела глаза свои от чашки и устремила их на племянника.

– «Скажи ему», – приказал он Чесмину сообщить мне, «что попутешествовать по России будет ему полезно».

– То есть то самое, что говорил тебе тогда в первое наше время в Сицком князь Ларион Васильевич! – воскликнул Ашанин.

– Да… Оттого это и поразило меня, – молвил раздумчиво, как бы про себя, его приятель.

Все как-то разом замолчали.

«Неужели это его штуки?» – сказалось мысленно Софье Ивановне, но она тут же отогнала эту «нехорошую» мысль и громко ответила на нее себе самой:

– Не может быть!..

– Что «не может быть»? – повторил с удивлением Сергей.

Она слегка покраснела.

– Нет, я думала… Разве князь Ларион виделся с ним проездом в Петербург? – поспешила она спросить тут же.

– Нет; я нарочно узнавал у Чесмина: он говорит, что они не виделись, что граф был у себя в подмосковной, когда проехал князь через Москву, а в подмосковную он к нему не заезжал. Чесмин это наверное знает, потому что сам там был в это время.

– Он должен вернутся на днях, мне надо застать его в Петербурге, не разъехаться с ним, – проговорила вдруг Софья Ивановна, вся выпрямляясь в своем кресле, – я сегодня же уеду!

– Сегодня, тетя? – невольно вырвалось у Гундурова.

– Да, – молвила она решительным тоном. – Лишние сутки нам утешения не принесут; только пуще размаешься, а время дорого!.. Я уеду сегодня, а ты отправляйся завтра же, советую, не ожидая данного тебе срока… Разлука наша долго не продолжится: я добьюсь, чтобы тебя вернули, добьюсь справедливости!.. Если ж нет, как продам хлеб, приеду к тебе осенью в Оренбург. А пока, благо соизволили разрешить тебе «не спешить», остановись по пути во Владимире у родных наших Паншиных и жди от меня письма из Петербурга. А как осмотрюсь там, повидаюсь с кем нужно, сейчас же напишу тебе.

На этом было порешено. Из сарая выкатили на двор старый, объемистый дормез Софьи Ивановны, сохранившийся у нее еще от времен мужа и оказавшийся прочным и годным для проезда в Петербург и обратно. Племянника она отправила с Ашаниным за подорожной, а сама принялась с горничной перекладывать в важи дормеза¹ привезенные в чемоданах из Сашина белье и платья. Ей, видимо, хотелось отвлечь себя этою внешнею возней от глодавших ее внутренно тяжелых и возмущенных мыслей – ей хотелось скорее уехать, скорее вступиться за нарушенные права безвинного племянника, а до тех пор ей было невыносимо больно видеть его, оставаться с ним, потому что она за себя не ручалась, потому что «не выдержу как-нибудь», говорила она себе, «разольюсь слезами, доведу его до отчаяния, Боже сохрани!..»

Покончив со своими дорожными сборами, она перешла в кабинет Сергея, пересмотрела весь его гардероб, составила с помощью Федосея реестр вещам, предназначавшимся ему в дорогу, передала старику, постоянному приходорасходчику своего молодого барина, деньги, привезенные ею на этот предмет, и, не чувствуя наконец ног под собою от усталости, присела на минуту на диван и тут же мгновенно заснула после сорока восьми часов мучительной бессонницы.

Отдых этот – ее разбудил часам к четырем звон колокольчика вернувшихся молодых людей, – подкрепив ее телесно, придал новую бодрость ее духу. Лошади, по ее инструкции Ашанину, были заказаны в шесть часов, и в ожидании их сели за обед, принесенный из какого-то ближайшего трактира и оказавшийся очень плохим. Но никому и так есть не хотелось, и Софья Ивановна была очень рада случаю взвалить вину за это насчет «поварихи, из-за красот которой», уверяла она, «по всей вероятности, Владимир Петрович Ашанин счел нужным заказать ей, а не в порядочном ресторане эти невозможные брашна». Она все время старалась поддерживать этот шутливый тон, далеко не обычный ей, и отклонять всякие зачатки разговора о том, что единственно стояло теперь в голове у нее и сердце… На Сергее она старалась вовсе не останавливать взгляда, боясь прочесть в его глазах то, что нестерпимо ныло на дне ее собственной души. Тем прилежнее занималась она его приятелем и приставала к нему. Прозорливый Ашанин угадывал до тонкости двигавшие ее побуждения и помогал ей, вызывая все новые шутки с ее стороны всякими подходящими рассказами, признаниями и намеками… Гундуров, в свою очередь, чтоб не отстать от них, наладил себя на притворное оживление. Этот прощальный обед близких друг к другу лиц, разлучавшихся Бог весть на какое время, прошел почти весело.

В условленный час пришли лошади. Почтовая шестерка подкатила старый дормез под крыльцо дома. Софья Ивановна поспешила облечься в дорожный плащ свой и шляпу, затем села. За нею сели остальные: Гундуров, Ашанин, горничная Маша, старик Федосей. Посидели, молча и сосредоточенно, минуты с три, встали, обернулись к иконе в углу, набожно крестясь и склоняя голову.

– Ну, прощай, Сережа! – прервала всеобщее молчание Софья Ивановна, простирая руки к нему.

Он кинулся к ней.

– Мы вас проводим до Триумфальных ворот, – сказал Ашании.

– А и то! – молвила она на это, прикасаясь вскользь губами ко лбу племянника, и торопливым шагом направилась к сеням.

– Не сесть ли мне с вами, тетя, до заставы, а Маша доехала бы с Ашаниным? – спросил Гундуров.

– Нет, что там опять пересаживаться! Поезжай с Владимиром Петровичем! – поспешила ответить она, занося ногу на первую ступеньку своего бесконечно высокого экипажа.

Она избегала оставаться с ним глаз на глаз, она по-прежнему отводила взгляд свой от него.

Только у Триумфальных ворот, когда он, в свою очередь, полез к ней прощаться по бесконечным ступенькам старого дормеза, она схватила его шею рукой, припала головой к его плечу – и так и замерла…

Она отпустила его всего облитого ее слезами и, наклоняясь к нему в открытые дверцы, трижды перекрестила его сверху, шепча:

– Надейся на Бога и не унывай, а думай о нас с нею!

Это было первое и единственное слово, относившееся ко княжне, произнесенное ею с минуты приезда ее из Сашина.