Будет буря, – мы поспорим.

И помужествуем с ней¹.

Nunc animis opus, nunc pectore firmo².

Ашанин, приехавший с Гундуровым в дом московского правителя и ожидавший в швейцарской окончания его «объяснения», выскочил оттуда в сени, увидав быстро проходившего по ним ко крыльцу приятеля.

– Ну что? – с жадным любопытством спросил он… И сам весь переменился в лице, вглядевшись в лицо его…

– Потом, потом! – глухо только проговорил тот. – Поедем скорее!

Они садились на извозчика, как из дверей дома выбежал, весь запыхавшись, толстый Елпидифор и кинулся к ним.

– Позвольте узнать, Сергей Михайлыч, куда вы намереваетесь ехать в настоящую минуту?

– А вам это очень любопытно? – иронически вскрикнул в ответ Ашанин.

– Я не из любопытства, а по долгу-с, позвольте вам заметить! – отрезал ему на это в свою очередь Акулин.

– Я к себе домой, – сказал, насколько мог хладнокровнее, Гундуров, – а где, это вы знаете, так как доезжали туда сегодня утром вслед за нами. Трогай, любезный! – молвил он извозчику.

Он молчал во все время пути. Молчал и его приятель, как ни ныли в нем беспокойство и любопытство; он понимал, что вышло что-то очень серьезное, о чем не объясняться же тут, за спиной извозчика.

Они приехали, вошли в гостиную. Гундуров как бы бессильно опустился в большое кресло у окна и оставался так с минуту недвижим, но поднял затем вдруг голову и, сказав: «а теперь слушай!», передал все Ашанину.

Тот слушал, попеременно то бледнея, то краснея, сверкая своими большими черными глазами и прерывая рассказ восклицаниями глубокого негодования, вырывавшимися у него против воли из горла:

– Ведь это черт знает что такое, ведь этому поверить нельзя! Наш старец совсем с ума спятил!

Гундуров закончил разговором своим с Чесминым.

– Ну вот! Это так! – вскликнул тут же красавец. – Это из Петербурга идет, несомненно! А паша наш только… Послушай, Сережа, – перебил он себя, – ведь это отпарировать можно, переделать! Над ним барыни его всевластны; я сейчас поскачу к ним в Покровское, подыму их, возмущу, расскажу, какой ты актер превосходный, а тебя ссылать хотят… Как подымутся они на него ополчением…

– Нет, голубчик, – остановил его Сергей, – к барыням его ехать я тебя не уполномочиваю, а коли ты не устал, поезжай, не теряя времени, в Сашино известить обо всем и привезти сюда тетушку. Самому мне туда ехать, как видишь, не позволяют… а через три дня мне надо выехать… в Оренбург…

– Да, да, ты прав, Софью Ивановну прежде всего надо! Я сейчас в путь!.. Сережа, а княжна!.. – вырвалось у Ашанина.

Гундуров без слов закрыл себе лицо руками…

– Ах ты мой бедный, бедный! – воскликнул Ашанин с полными слез глазами. – Да это не может быть, я не верю, все это устроится! – прервал он себя еще раз. – Ведь вот, как нарочно, князя Лариона нет! Он бы уж, конечно, нашел средство помешать этому. Отсутствием его, видимо, и воспользовались… Но теперь некогда об этом говорить…

И он выбежал в переднюю.

Через час времени он скакал в коляске Гундурова по Московско-Курскому шоссе, давая по рублю на водку ямщикам, которые и мчали его «по-курьерски» в волнах удушающей пыли палящего летнего дня.

Он в осьмом часу вечера был уже в Сашине.

– Вы одни! Что случилось? – было первым словом Софьи Ивановны, вышедшей на крыльцо при первом донесшемся до нее звуке его колокольчика.

– Пойдемте к вам, я вам все расскажу, – ответил он.

Она увела его к себе в комнату, заперла дверь и спокойно промолвила, сдерживая нервную дрожь, которая всю пронимала ее:

– Говорите! Что с Сережей?

– Нечто, против чего надо скорее действовать…

Она выслушала его рассказ все так же спокойно, вперив в него неподвижно глаза и ни единым мускулом лица своего не изобличая того, что происходило в душе ее. Особенность характера Софьи Ивановны сказывалась здесь еще раз: она волновалась, пока неслышная еще гроза только чуялась ею в воздухе, – «но гром ударил», и она снова обретала всю свою твердость, всю силу духа для борьбы с «несчастием»…

– Как он это принял? – спросила она, когда Ашанин кончил.

– Он бодр… пока… Раненые, говорят, в первую минуту никогда не чувствуют всей боли своей раны, – примолвил печально приятель Гундурова.

– Недаром говорило мне предчувствие, – проговорила тихо Софья Ивановна, – как только приехал этот исправник… Вы казались мне тогда правы, объясняя это просто и в добром смысле, и я все время старалась себя успокоить… Но я тогда же говорила, я знала – у нас все возможно… Ссылка Сережи – это басня Волка и Ягненка. Привязались теперь к тому, что он в Петербурге, после отказа ему в паспорте, мог сказать неосторожного… резкого, пожалуй; он горяч, не спорю, но принимать против него такие меры…

Она встала вдруг с кресла.

– Но все это пустые слова! Надо ехать!

– Я предложил Сереже… – начал и не кончил Ашанин.

– Что предлагали?

Он передал о намерении своем ехать в подмосковную графа, «ополчить» на него его «барынь» и добиться чрез них отмены его распоряжения относительно Гундурова.

Софья Ивановна вся покраснела даже.

– Сережа не согласился, надеюсь?

– Нет!

– И вам, конечно, – сказала она, – могла прийти эта мысль лишь сгоряча, в первую минуту, в добром желании помочь Сереже… Но не этими путями, Владимир Петрович, не этими! Сергей виноват или не виноват. В первом случае – пусть несет он наказание, во втором – с ним поступать так нельзя! Ему не протекция, а оправдание нужно!.. Я его воспитала, знаю с пелен – он не раб, но и не революционер; он верноподданный своего Государя и сын родины своей!.. Не в его подмосковную, а в Петербург надо ехать… И я поеду; меня там еще помнят, я найду доступ… если бы нужно было, я кинусь к ногам самого Государя!..

Ашанин схватил ее руку и крепко поцеловал ее.

– Вы всегда и тысячу раз правы, милая генеральша! Само собою, что этот путь безо всякого сравнения достойнее и вас, и Сережи… Но это потребует времени; вы, надеюсь, выхлопочете, что его вернут оттуда, а ехать ему туда все-таки надо. У меня же действительно в первую минуту одна только мысль была: добиться, чтобы наш старец тут же отменил свое решение, чтобы Сережа не уезжал вовсе… Потому что ссылка его произведет потрясающее действие на княжну, на Елену Михайловну… А я, признаюсь вам, столько же о ней, сколько о нем думал в ту минуту!

Софья Ивановна, в свою очередь, схватила руку молодого человека.

– А я теперь более еще о ней думаю, чем о нем!.. Если бы не она, я бы также негодовала на поступок с Сергеем, но помирилась бы легко с самим фактом отъезда его на службу в Оренбург. Раз кафедра для него вещь невозможная в настоящее время, пусть он уж лучше постарается принести посильную помощь там, на окраине России, где образованные люди нужны и где он сам может многому научиться среди живой и новой деятельности… Но она, милая моя, дорогая, для нее этот отъезд его – гибель! Она изноет, исчахнет по нем, мучась еще притом мыслью, что он страдает из-за нее, потому что ей… точно так же, как мне, невольно должна прийти в голову мысль, что ссылка Сережи – дело людей, имеющих интерес удалить его от нее многими тысячами верст…

– И она будет права так же, как и вы! – вскликнул Ашанин. – Чесмин, которого вы знаете, прямо говорил Сереже, что все это затеяно не в кабинете графа, а в Петербурге!

Софья Ивановна помолчала.

– Гадко об этом думать, – сказала она затем с брезгливым движением губ, – да и не для чего пока!.. Теперь надо прежде всего написать Елене Михайловне, предварить ее и успокоить, а затем спешить в Москву… и далее. Пошлите мне мою горничную Машу, Владимир Петрович!..

Ашанин вышел исполнить поручение. В гостиной он наткнулся на «фанатика», который, со скрещенными на груди руками и страшно взъерошив ворох волос своих на голове, прохаживался по комнате с совершенно растерзанною физиономией. Увидав приятеля, он остановился на ходу, обернулся и пропустил, как из подземелья:

– Ну что, по-моему вышло?

– Что это «по-твоему»?

– Сережу-то в узилище ввергли?

Ашанин, невольно засмеявшись этому библейскому выражению, прошел мимо него, не отвечая, отыскал горничную Софьи Ивановны и, отправив ее к барыне, вернулся в гостиную, по которой Вальковский продолжал расхаживать со своим растерзанным видом провинциального трагика.

– Пойдем-ка в сад, – сказал он ему, – коли хочешь узнать обо всем. Они уселись там на скамье.

«Фанатик» слушал, и все мрачнее становилась его физиономия. Его недавние розовые мечты разлетались, как дым, уносились, как «тень, бегущая от дыма»³. Гундуров, этот приятель, которого он и любил по-своему, и на блестящую женитьбу которого он так рассчитывал для устройства будущих «театриков» и своих собственных благ, – этот приятель оказывался теперь опальным лицом, ссыльным, не только не имеющим уже более возможности «поддержать товарища при случае», но и уносящим с собою лучшие упования Вальковского на эти чаявшиеся им в будущем театрики, «потому теперь тю-тю», с отчаянием говорил он себе, «на первые драматические роли некого решительно поставить!»

– Оренбург, ведь это к Азии ближе, а, черт их возьми? – вопросительно промычал он, когда договорил Ашанин.

– К Азии точно! – подтвердил тот с новою невольною усмешкой.

– Это, значит, то самое место, откуда «в три года ни до какого государства не доедешь», куда «ворон костей не заносит»?..

– Да, в этом роде…

– Это в тартарары, значит, упрячут беднягу? – продолжал живописать Вальковский.

Красавец не отвечал.

– Ну, а с княжной-то что же? – начал опять тот после довольно продолжительного молчания.

– А с княжной, – молвил Ашанин, быстро подняв свою опустившуюся было под влиянием невеселого разговора кудрявую голову, – то, что ты ей завтра отвезешь письмо от Софьи Ивановны.

– Я!.. А ты же сам что?

– Я не успею; мы с Софьей Ивановной сейчас в Москву едем.

– А я-то когда же туда уеду? – вскликнул Вальковский.

– Когда исполнишь поручение в Сицком… Я приеду за тобой сюда опять, как только с Сережей простимся. Мне необходимо повидать княжну, узнать, как это все будет ею принято, как она решит… Но я могу приехать никак не раньше, как через три дня, а ее надо известить по возможности скорее, чтоб об отъезде Гундурова не дошло ранее из Москвы в Сицкое в таком виде, что она страшно перепугаться может. Ты поэтому должен непременно ехать туда завтра утром.

– Да ведь у тебя же, ты говорил, «почта» устроена…

– Есть, только вернее будет, если ты лично передашь письмо княжне, и притом для меня важно то, что, когда я приеду сюда, я буду иметь возможность узнать сейчас через тебя, какое впечатление произвела на нее эта весть и что затем следовало… Но слушай, Ваня, – добавил Ашанин, – ты должен вести себя там крайне умно. Во-первых, как приедешь, не спрашивай сразу о княжне, а вели о себе доложить княгине. Она тебя, по всей вероятности, примет, но долго не продержит – разговоров у тебя для нее интересных нету: она тебя, надо полагать, сама скоро отошлет к дочери, а нет, так ты ее спроси, можно ли тебе засвидетельствовать почтение княжне, простись и уходи. Если б она тебя спросила: откуда вы к нам приехали? – ты отвечай, как я ей всегда отвечал на это: живу-мол в окрестностях, у знакомых. Понял?

– Да уж не расписывай, сам знаю, как говорить! – промычал «фанатик» недовольным тоном.

Ашанин тем не менее счел нужным продолжать:

– Когда же ты будешь с княжной наедине, сделай ты мне милость, никаких твоих собственных заключений о происшедшем ей не передавай и перепуганных твоих рож перед нею не строй, а просто-напросто вытащи письмо из кармана и отдай ей, сказав, что велено передать, и ни полслова более! Если же она тебя начнет спрашивать о каких-нибудь подробностях, говори, что я буду в Сицком через два дня и все объясню ей лично, а что ты ничего не знаешь, кроме того, что Софья Ивановна и я уехали в Москву, и что оба мы нисколько не теряем духа и надеемся на добрый конец…

– Ну известно, что же мне больше-то говорить ей, – пробурчал еще раз Вальковский, одобрительно качнув головой.

– Еще вот, последнее, – надо все предвидеть! В случае, если бы как-нибудь ты не добился увидаться с княжной наедине и не мог ей таким образом передать письма, надо тебе будет прибегнуть к содействию моей «почты». Живя в Сицком, – молвил красавец, чуточку помолчав, – ты верно видал и знаешь с лица старшую горничную княгини Аглаи Константиновны!

– Лукерьюшку… Лукерью Ильинишну, – поправился «фанатик», и угреватое лицо его осклабилось широкою и самодовольною улыбкой, – знаю!

– А-а! – протянул Ашанин, пристально глядя ему в глаза, и покатился со смеху. – Ваня, ты удивительно хорош бываешь, когда заходит речь о твоих победах! Точно самооблизывающийся кабан какой-то!.. Так ты «Лукерьюшку» знаешь!.. Где же познал ты ее, ловелас ты этакой непроходимый? В гроте над рекой, что ли?

– Нет, в театрик она ко мне хаживала, вечерком, на сцену, когда я там устраивал, – отвечал Вальковский, пофыркивая от приятного воспоминания.

– Вишни есть с дружком?

– Где же! вишни тогда еще не поспели! Малину носила она мне… Очень я эту ягоду люблю!.. – пресерьезно объяснил «фанатик».

Ашанин долго не мог прийти в себя от пронявшего его нового хохота.

– Ну, так вот, – сказал наконец он, – постарайся, если бы не удалось тебе лично передать княжне письмо, пригласить опять «Лукерьюшку» на малину в укромное местечко и передай его ей от меня – она доставит…

– Владимир Петрович! – раздался с балкона голос Софьи Ивановны.

Он поспешил к ней.

Она увела его опять в свою комнату.

– Вот что я пишу княжне, – сказала она, – как вы находите? «Вследствие недоразумения, которое, я надеюсь, скоро разъяснится, племянник мой обязан уехать из Москвы на некоторое время. Я сама уезжаю из деревни в Москву и, вероятно, в Петербург. Полагаю вернуться дней через десять и тогда напишу вам подробно, дорогая моя Елена Михайловна. Не поверите, как хотелось бы увидать самое вас, обнять и обо многом, многом переговорить. Во всяком случае, как бы ни повернули обстоятельства, я молюсь о вас ежедневно и нахожу душевное успокоение в том, что если Отец наш небесный посылает нам испытания, то Он же во благости своей дает нам и силу переносить их и часто уготовляет нам неожиданный и счастливый последствиями своими исход из таких даже обстоятельств, которые по слепоте нашей принимаются нами за конечную гибель. Знаю, что и вы так же чувствуете и верите. Потерпим же, милая княжна, храня себя паче всего от уныния и ропота и надеясь на Него, всевечного Покровителя, Утешителя и Устроителя нашего. Прижимаю вас мысленно к сердцу и остаюсь до могилы горячо вас любящая С. Переверзина».

– Прекрасно, милая генеральша! – сказал, прочтя, Ашанин. – Только прибавьте к этому, что я через три дня буду в Сицком и сообщу ей устно все, что вы не почитаете нужным или возможным передать ей в настоящую минуту письменно.

– Это хорошая мысль, спасибо вам, Владимир Петрович!

Софья Ивановна приписала, запечатала письмо и протянула ему.

– Как вы его отправите, как в первый раз?

– Нет, его отвезет завтра Вальковский и вручит самой княжне.

Она чуть-чуть нахмурилась и закачала головой.

– Боюсь, чтоб он бедную Елену Михайловну не напугал своим похоронным выражением, – сказала она, осторожно озираясь, – он на меня этим с утра самого тоску нагнал…

– Нет, нет, – возразил, усмехнувшись, Ашанин, – ему на этот счет даны мною строжайшие инструкции: просто отдать ей письмо в руки и при этом никаких объяснений и никаких рож.

Через час после этого сборы Софьи Ивановны были кончены, чемоданы ее уложены, и сама она в дорожных плаще и шляпе выходила на балкон, по пути к садовой калитке, у которой стояла запряженная четверкой коляска.

Она повела кругом себя последним хозяйским взглядом, и глаза ее остановились на пышной белой розе в клумбе под балконом, которая словно млела вся и трепетала под обливавшим ее багряным лучом заходившего солнца.

– Поглядите, – сказала Ашанину тетка Гундурова. – Это та самая, которою так любовался он в ту минуту, когда приехал… за ним… этот исправник… Я ее отвезу ему, – ему уж не видать в этом году сашинских роз…

Она потребовала ножницы, срезала цветок, осторожно опустила его стебель в какой-то флакон с водой и, увязав кругом всего лист газетной бумаги колпаком, отправилась с его розой в экипаж в сопровождении Ашанина.